Денис Макеев – Стеклянное детство (страница 7)
Он вспомнил ее ночной бред, ее слова о папе. Это было не бредом. Это было завещанием.
Дальше почерк становился все более неровным, буквы плясали и наезжали друг на друга.
На этом письмо обрывалось. Последние слова были едва различимы.
Он сидел, сжимая в руках исписанные листы, и его трясло мелкой дрожью. Вся боль, весь страх, все отчаяние последних месяцев вырвались наружу в беззвучных, судорожных рыданиях. Он плакал о матери, об отце, о своем сломанном детстве, о несправедливости этого жестокого мира. Он плакал, и слезы приносили странное облегчение, будто вымывая из него часть той отравы, что копилась внутри.
Он просидел так, пока не рассвело. Потом аккуратно сложил письмо, завернул его в чистый лист из той же тетради и спрятал во внутренний карман своей куртки, тот, что ближе к сердцу. Это была его единственная ценность. Его карта и компас в неизвестность.
Утром приехала бабушка Надя. Она была именно такой, какой он ее помнил – невысокой, сухонькой, в стареньком, но аккуратном пальто и платке, плотно повязанном на голове. Лицо ее было изрезано морщинами, а глаза, серые и строгие, смотрели на мир с немым укором.
Она обняла его сухими, жесткими руками, пахнущими нафталином и лавандой.
– Ну, внучек… – сказала она хрипловатым голосом. – Вот встретились…
Больше она ничего не сказала. Ни о матери, ни об отце. Ее молчание было красноречивее любых слов.
Они собрали его нехитрые пожитки в два старых чемодана. Вся его жизнь уместилась в них. Одежда, несколько книг, альбом с марками. Он не взял почти ничего из вещей родителей. Только отцовскую зажигалку и тот самый розовый платок матери. И письмо в кармане.
Тетя Люда плакала, провожая их на лестничной площадке.
– Пиши, Тёмочка, если что! Не пропадай!
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Они вышли на улицу. Шел мелкий, колючий снег. Бабушка молча поволокла один чемодан, он – другой. Они шли к автобусной станции. Он не оглядывался на свой подъезд, на окно своей бывшей квартиры. Смотреть было нечего. Его жизнь осталась там, в этих стенах, вместе с запахом лекарств и шелестом материнского письма.
Он шел за бабушкой, чувствуя в кармане жесткий уголок сложенных листов. «Будь сильным. Ищи добро. Оно есть…»
Это были всего лишь слова. Но сейчас, в леденящем порыве ветра, под свинцовым небом, они были единственным, что у него оставалось. Единственным оружием против надвигающейся зимы, против одиночества, против всей той боли, что ждала его впереди. Он сжал их в кулак, как талисман, и шагнул вперед, навстречу своей новой, неизвестной судьбе.
Глава 7. Один
Дом бабушки Нади оказался на краю маленького, умирающего райцентра, застроенного одноэтажными бревенчатыми домами. Не улица, а скорее проулок, упиравшийся в заросший бурьяном пустырь и остов разобранного на дрова сарая. Сам дом был стареньким, почерневшим от времени и дождей, с покосившимися ставнями. Войдя внутрь, Тёма ощутил знакомый запах – бедности, старости и печного дыма, смешанный с резким ароматом лаванды и лекарственных трав, сушившихся пучками у печки.
Комнатка была одна, с низким потолком, закопченным в углу над железной печуркой-«буржуйкой». Полы – холодные, некрашеные доски. Мебели почти не было: две кровати с продавленными сетчатыми спинками, грубый деревянный стол, табуретки и огромный, до потолка, шкаф-«горка», доверху набитый книгами в потрепанных переплетах. Это было все богатство бабушки – она проработала сорок лет в районной библиотеке.
Жизнь у бабушки была подчинена строгому, незыблемому распорядку. Подъем в шесть утра. Бабушка, уже одетая в свой вечный темный сарафан и платок, растапливала «буржуйку» щепочками и старыми газетами. Пока печка разгоралась, она выходила во двор за дровами. Тёма пытался ей помочь, но она отстраняла его сухой, легкой рукой.
– Не надо. Сама справлюсь. Ты уроки готовь.
Завтрак – овсяная каша на воде, без соли и сахара, или кусок черного хлеба с чаем. Чай бабушка заваривала в старом закопченном чайнике, прямо на печке, из каких-то собранных летом трав – зверобоя, душицы. На вкус это была горьковатая, пахнущая сеном жидкость.
Потом она уходила. Не на работу – библиотеку закрыли год назад из-за отсутствия финансирования, – а по своим делам. Стоять в очереди за хлебом (здесь он был немного дешевле, чем в городе), сходить в сберкассу за своей нищенской пенсией, которая постоянно запаздывала, выменивать у соседок-огородниц картошку или лук на свои скромные запасы – старые журналы «Работница» или пузырьки с валерьянкой.
Тёма оставался один в холодном, темном доме. Бабушка экономила на электричестве, и лампочка, висящая на проводе с середины потолка, была не больше 40 ватт. Он садился за стол и пытался делать уроки. Школа здесь была другая – маленькая, деревянная, с печным отоплением. Учителя, в основном пожилые женщины, смотрели на него, нового ученика, с любопытством, но без особого интереса. Он был для них еще одним несчастным ребенком из неблагополучной семьи, каких в поселке было много.
Он ни с кем не общался. Ребята во дворе были чужими, их интересы – игра в «ножички» или в футбол с мячом-тряпкой – казались ему детскими и глупыми. Он чувствовал себя стариком среди них. Его мысли были заняты другим. Он постоянно перебирал в уме события последних месяцев, искал в них какой-то смысл, оправдание. Не находил.
Бабушка почти не разговаривала с ним. Их общение сводилось к бытовым указаниям.
– Помой посуду.
– Подмети пол.
– Сбегай к колодцу, вода кончилась.
Иногда, по вечерам, когда печка наконец прогревала комнату, она садилась в свое кресло-качалку, брала в руки вязание или одну из своих книг и читала при тусклом свете лампы, шевеля губами. Он сидел напротив и молча смотрел на нее. Она казалась ему существом из другого мира – строгого, молчаливого, непроницаемого.
Однажды он попытался заговорить с ней об отце.
– Бабушка, а папа… он в детстве каким был?
Она подняла на него глаза поверх очков. Взгляд был острым, колючим.
– Хорошим был. Умным. – Она помолчала, положила книгу на колени. – И пропал бы он здесь, в этой дыре, если бы не уехал в город. А там… – она махнула рукой, и в жесте этом была вся горечь. – Там его и убили. Ваши городские порядки.
Она больше не сказала ни слова, снова уткнувшись в книгу. Тёма понял, что тема закрыта. Бабушка винила город, новую жизнь, все эти перемены в смерти своего сына. И, возможно, подсознательно, винила и его, Тёму, который был частью того мира, что забрал у нее Алексея.
Шли недели. Зима крепчала. Морозы стояли под тридцать градусов. «Буржуйка» не могла как следует прогреть дом, по углам комнаты лежал иней, а утром вода в ведре у печки покрывалась тонкой корочкой льда. Тёма спал, закутавшись в свое одеяло и в старую бабушкину шаль. Он постоянно мерз. По ночам ему снилась их городская квартира. Не такая, какой она была в конце, а прежняя – теплая, пахнущая пирогами, с голосом отца на кухне. Он просыпался от собственного стука зубов и долго лежал, прислушиваясь к скрипу бабушкиной кровати и к завыванию ветра в печной трубе.
Он чувствовал, как бабушка слабеет. Ей было за семьдесят, и годы лишений давали о себе знать. Она стала еще более молчаливой, еще более замкнутой. Кашель, который она прежде старательно подавляла, теперь вырывался наружу – сухой, старческий кашель, от которого она вся сгибалась, держась за спинку стула.
Однажды утром она не встала в шесть. Тёма проснулся от непривычной тишины. В доме было холодно, печь не топилась. Он подошел к ее кровати. Она лежала на спине, с открытыми глазами, и смотрела в потолок. Дыхание было хриплым и частым.
– Бабушка? – позвал он.
– Ничего… – прошептала она. – Голова кружится. Сейчас встану…
Но она не могла подняться. Он испугался. Пошел к соседке, тете Поле, которая жила через два дома. Та, ворча и крестясь, пришла, пощупала бабушкин лоб.
– Температура, Надежда Федоровна. Надо врача.
– Не надо врача, – упрямо прошептала бабушка. – Пройдет. Лекарство в шкафчике…
Врача, конечно, не вызвали. Вызов участкового врача в райцентре сейчас означал часы ожидания и, скорее всего, визит на следующий день, если повезет. Тетя Поля принесла ей какого-то своего отвара, поставила на печь чайник.
Тёма ухаживал за бабушкой, как когда-то за матерью. Подавал ей пить, поправлял одеяло. Она смотрела на него своими строгими, угасающими глазами, и в них появилось что-то новое – нежность? Сожаление?
– Ты… хороший мальчик, Артем… – выдохнула она однажды. – Прости старуху… Не сдюжила…
Он не понимал, о чем она. О том, что не смогла его согреть? Накормить? Или о чем-то большем? Она умерла тихо, через три дня. Так же, как и мать, – ночью. Он проснулся от полной тишины и сразу понял. Подошел. Она лежала на боку, лицом к стене, будто уснула. Руки были сложены на груди. На лице – то же самое, наконец-то наступившее, спокойствие.
Он не плакал. Он просто сел на табуретку у ее кровати и просидел так до рассвета. Он думал о странной штуке – жизни. Вот был папа. Вот была мама. Вот была бабушка. И вот никого не осталось. Он был последним. Крайним. Колодцем, в который упали все камни его семьи.