Денис Макеев – Стеклянное детство (страница 8)

Утром пришла тетя Поля, потом участковый милиционер, потом какие-то люди из поселковой администрации. Говорили шепотом, разводили руками. Кто-то вызвал соцработницу из района.

Его снова, как и тогда, после матери, не спросили ни о чем. Взрослые решали его судьбу поверх его головы. Соцработница, молодая, уставшая женщина в поношенном пальто, сказала ему, разговаривая как с несмышленышем:

– Ну что, Артем, теперь тебе дорога одна – в детский дом. В интернат. Там тебя накормят, оденут, учиться будешь. Не бойся.

Он не боялся. Он был уже выше страха. Он чувствовал лишь ледяное, безразличное спокойствие. Детский дом. Значит, детский дом. Хуже уже не будет.

Ему дали один день, чтобы собрать вещи. Он сложил в свой старый чемодан все то же самое. Добавил лишь несколько книг из бабушкиной библиотеки – те, что показались ему самыми интересными: «Робинзон Крузо», «Дети капитана Гранта», томик стихов Пушкина. Он взял и бабушкино Евангелие в старшем переплете, лежавшее у нее под подушкой. Не из религиозных чувств, а как память. Как последнюю ниточку.

Перед уходом он обошел бабушкин дом. Потрогал шершавые бревна стен, посмотрел на заиндевевшее окошко. Здесь было так же холодно и неуютно, как и в его прежней жизни. Но это был последний уголок, хоть как-то связанный с его семьей. Теперь и его не оставалось.

Он вышел на улицу. К калитке уже подъехал уазик районной администрации. Соцработница курила рядом, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну что, собрался? – спросила она, бросая окурок.

Он кивнул.

– Садись.

Он бросил последний взгляд на бабушкин дом, на заснеженный, пустынный проулок. Потом забрался в холодный салон уазика. Дверь захлопнулась с глухим звуком. Мотор чихнул, и машина тронулась, подпрыгивая на ухабах.

Он смотрел в запотевшее стекло, как мимо проплывают покосившиеся заборы, заброшенные огороды, темный лес вдали. Он уезжал из всего, что у него было. Из своего прошлого. В никуда.

Он запустил руку в карман куртки, нащупал сложенный вчетверо листок – материнское письмо. «Будь сильным. Ищи добро. Оно есть…»

Слова были те же, но теперь они звучали как насмешка. Какое добро? Где оно? Он видел вокруг только холод, голод, смерть и равнодушие. Он был абсолютно, совершенно один. И впервые за все это время он почувствовал, как внутри него, на смену горю и страху, поднимается новое, незнакомое чувство. Глубокая, молчаливая, беспощадная злоба. Злоба на этот мир, который отнял у него все. Злоба, которая будет греть его лучше любой печки в грядущие дни.

Глава 8. Детдом

Уазик ехал несколько часов. Сначала по разбитой дороге через леса и поля, потом по асфальту, на котором лежали грязные, уплотненные снега. Тёма молча смотрел в окно, не видя пейзажей. Внутри него была лишь пустота и та новая, холодная злоба, что поселилась в груди.

Детский дом оказался на окраине небольшого городка, в старом, дореволюционной постройки, двухэтажном здании из темно-красного кирпича. Оно стояло за высоким забором с ржавой колючей проволокой, и своим видом напоминало не приют, а тюрьму или заброшенный завод. По обе стороны от ворот тянулись облетевшие, голые деревья, их черные ветви скрюченными пальцами цеплялись за низкое серое небо.

Машина остановилась у ворот. Соцработница вышла, постучала в калитку. Ее открыл сторож – пожилой, грузный мужчина в ватнике и ушанке, с красным, обветренным лицом. Они о чем-то негромко поговорили, женщина кивнула в сторону уазика, потом махнула Тёме рукой: «Выходи, приехали».

Он вылез, достал свой чемодан. Соцработница сунула ему в руку какую-то бумажку.

– Вот твои документы. Передашь директору. Все, дальше сам.

Она развернулась, забралась в уазик и уехала, не оглянувшись. Он остался один перед сторожем.

– Ну, заходи, новенький, – буркнул сторож и повел его по расчищенной от снега дорожке к главному зданию.

Внутри пахло так, как Тёма еще не нюхал: дезинфекцией, дешевой баландой, сыростью и чем-то еще – может, немытыми телами, может, безнадегой. Запах был густой, въедливый, он висел в воздухе постоянной пеленой. Стены были выкрашены масляной краской в два цвета: снизу – темно-коричневой, сверху – грязно-желтой. Краска пузырилась и осыпалась, обнажая штукатурку. С потолка, с его лепных розеток, свисали паутины.

Сторож привел его в канцелярию. Директора на месте не было. Его приняла завхоз – высокая, костлявая женщина с лицом, не выражавшим никаких эмоций, и с пучком седых волос, туго стянутых на затылке. Ее звали Клавдия Петровна. Она взяла у него документы, бегло просмотрела их.

– Соколов Артем. Сирота, – констатировала она, как будто говорила о породе собаки. – Родственников не имеется. Все ясно.

Она открыла толстую, засаленную тетрадь и внесла его в список. Потом подняла на него глаза.– Правила у нас простые. Подъем в семь. Отбой в десять. Уборка по графику. За опоздание, нарушение дисциплины и воровство – строгие санкции. Понятно?

Он кивнул.

– Получишь постельное белье, униформу. Свои вещи сдаешь на склад. Хранение личных предметов запрещено.

– А книги? – тихо спросил Тёма.

– Книги тоже. Все сдаем. Потом получишь, когда будешь уходить. Если доживешь.

Он молча отдал ей свой чемодан. Она вытряхнула содержимое на стол, быстро перебрала вещи, отложила в сторону несколько книг, включая бабушкино Евангелие.

– Это потом, – сказала она и убрала их в ящик стола. Потом протянула ему комплект казенной одежды: застиранные ватныe штаны и куртку, два комплекта серого белья, колготки, и пару кирзовых сапог на два размера больше, чем нужно.

Его отвели в спальню. Это была огромная комната, бывший актовый зал, с высокими потолками и огромными окнами, заклеенными белыми полосками бумаги крест-накрест. Вдоль стен стояли железные кровати в два ряда, человек на тридцать. Простыни на них были серыми, одеяла – тонкими, ватными, в пятнах. Между кроватями – тумбочки, многие без дверок. В углу – бочка с водой и кружка, так как водопровод работал с перебоями.

Воздух в спальне был спертым и холодным. Батареи под окнами едва теплились. Дети, мальчики разного возраста, от семи до пятнадцати, сидели на кроватях, лежали или тихо переговаривались. Когда вошел Тёма, на него уставились десятки глаз. Взгляды были разными: пустыми, любопытными, враждебными. Ни одного дружелюбного.

Ему указали на свободную кровать в самом углу, у промерзшей стены.

– Твоя. Убирай за собой. Постель должна быть заправлена по уставу.

Он положил на одеяло свой узел с формой и сел. Кровать скрипнула и прогнулась. Он огляделся. Рядом, на соседней кровати, лежал худой, черноволосый парнишка лет тринадцати. Он читал потрепанный журнал «За рулем» и не обращал на Тёму никакого внимания. Через одну кровать сидел маленький, пухлый мальчик и тихо плакал, утирая лицо рукавом. Его никто не утешал.

Так началась его новая жизнь.

Распорядок дня был выверен до минуты и доводился до автоматизма. Подъем под оглушительный звонок электрического звонка. Построение в коридоре, перекличка. Зарядка в неотапливаемом спортзале. Потом – завтрак.

Столовая находилась в подвале. Длинные деревянные столы, скамейки. Пахло кислыми щами и жженым растительным маслом. Еда была скудной и безвкусной. На завтрак – жидкая овсяная каша без масла, кусок черного хлеба и чай, больше похожий на подкрашенную воду. На обед – пустые щи, где плавало несколько полосок капусты и одна-две полупрозрачные картофелины, и гречневая каша с подливой неопределенного цвета. На ужин – макароны или пшенная каша.

Дети ели быстро, жадно, следя за каждым куском. Здесь существовала своя иерархия, свои законы. Старшие и сильные отбирали еду у младших и слабых. Воспитатели смотрели на это сквозь пальцы. Главное – чтобы не было драк при них.

После завтрака – уроки. Школа находилась в соседнем крыле здания. Учителя, в основном пожилые женщины, казались такими же изможденными и безучастными, как и их подопечные. Они вели уроки монотонно, не ожидая никакого интереса. Дети сидели, сгорбившись, стараясь не привлекать к себе внимания. Тёма попытался сначала учиться, но сил не было. Голод и постоянный холод сводили на нет все попытки думать.

Главным в детдоме был закон силы. Сильные отбирали не только еду, но и одежду, и какие-то мелкие вещички, которые иногда перепадали от спонсоров или изредка навещавших родственников. Слабыми помыкали, их заставляли делать самую грязную работу – мыть полы в туалетах, чистить снег на территории, стоять в очереди за хлебом вместо других.

Тёма, как новичок, сразу стал объектом внимания местных «авторитетов». На третий день его пребывания к нему подошел рослый парень лет пятнадцати, по кличке Глыба.

– Новенький, а у тебя что, вообще ничего нет? – спросил он, оглядывая его казенную робу.

– Нет, – коротко ответил Тёма.

– А родители-то хоть что-то оставили? Деньги, часы?

– Ничего не оставили.

Глыба смерил его презрительным взглядом.

– Ну, будешь нам носки стирать. И сапоги чистить. Понял?

Тёма молчал. Злоба, сидевшая в нем, шевельнулась, но он сдержался. Он был худым и не мог противостоять Глыбе физически.

Но он не собирался подчиняться. Когда вечером Глыба принес ему свою вонючую портянку и грязные сапоги, Тёма взял их и выбросил в помойное ведро в туалете.

– Сам стирай, – сказал он, возвращаясь в спальню.