Денис Макеев – Стеклянное детство (страница 5)

– Но мама умирает! – крикнул Тёма, и его собственный голос прозвучал для него чужим, сиплым.

Женщина наконец подняла на него глаза. В них не было ни жалости, ни сочувствия. Лишь усталое раздражение.

– Мальчик, не мешай работе. У всех тут проблемы. Иди, принесешь справку – поговорим.

Он вышел на улицу. Была уже ночь. Мороз щипал за щеки. Он шел по темным улицам, и ему хотелось кричать, бить кулаками по стенам, но он лишь сжимал руки в карманах и шел вперед. Он был один. Совершенно один.

За неделю до Нового года в школе объявили сбор гуманитарной помощи для малоимущих семей. Классная руководительница, Марья Ивановна, отвела его в сторону.

– Артём, мы знаем о твоей ситуации. Мы собрали для вас кое-что.

Она отвела его в учительскую и вручила ему два пакета. В одном была банка тушенки, пачка гречки и плитка шоколада. В другом – детские варежки и носки.

– Это от родителей твоего класса. И от школы.

Он взял пакеты, пробормотал «спасибо» и убежал. Ему было стыдно. Стыдно за свою нищету, за то, что они с матерью стали объектом благотворительности. Но когда он принес еду домой и сварил гречку с тушенкой, а мать съела почти целую тарелку, стыд отступил. Радость от того, что она поела, была сильнее.

Он решил сделать матери новогодний подарок. У него не было денег. Но он помнил, как в прошлом году она восхищалась в магазине пушистым розовым платком. Он пошел в комиссионный магазин. Платок там был, но стоил тридцать рублей. У него было только пятнадцать – те, что он насобирал за месяц за сданные бутылки.

Он подошел к продавщице, пожилой женщине в очках.

– Можно я вам пятнадцать рублей отдам, а остальные потом? – тихо спросил он, показывая на платок.

– Не положено, милок, – покачала головой женщина. – Учет строгий.

Он стоял, сжимая в кармане смятые банкноты, и чувствовал, как подступают слезы. Он отвернулся, чтобы она не видела.

– Кому? – вдруг спросила продавщица.

– Маме… – не оборачиваясь, проговорил он. – Она больная… Новый год…

Он услышал, как она вздохнула. Потом шаги. Она взяла платок с витрины, сняла с него ценник и сунула сверток ему в руки.

– Беги. Скажи, что… что Дед Мороз принес.

Она отвернулась и стала что-то перекладывать на полке. Он прошептал «спасибо» и выбежал из магазина.

Тридцать первого декабря он накрыл на стол. Поставил тарелку с оставшейся гречкой, нарезал хлеб. Достал ту самую плитку шоколада и положил ее на середину стола. Включил телевизор. Шли какие-то концерты, дикторы улыбались, говорили о надеждах и счастье. Все это казалось издевательством.

Он зажег настольную лампу, выключив верхний свет, чтобы было уютнее. Потом пошел к матери.

– Мам, вставай. Сегодня Новый год.

Она с трудом поднялась с постели. Он помог ей дойти до кухни, усадил за стол. Надел на нее отцовский старый свитер, чтобы не замерзла. Она сидела, обхватив себя за плечи, и смотрела на стол пустым взглядом.

– Смотри, какой платок, – сказал он и накинул ей на плечи розовую пушистую ткань.

Она дотронулась до нее пальцами. На ее лице на мгновение появилось что-то вроде улыбки.

– Красивый… Спасибо, сынок.

Он сел напротив. Они молча сидели под болтовню телевизора. За окном кто-то запустил салют. Разноцветные вспышки осветили их комнату, скользнули по бледному лицу матери, по пустой тарелке, по плитке шоколада.

– Папа бы сейчас обрадовался, – тихо сказала она, глядя на огни за окном. – Он всегда любил салюты.

Тёма кивнул. Комок встал в горле.

– Помнишь, как мы в прошлом году на улицу выходили, смотрели? – прошептала она.

– Помню, – выдавил он.

– Хорошо было… – ее голос оборвался. Она снова ушла в себя.

В двенадцать часов, когда часы на Спасской башне пробили куранты, и весь город взорвался криками «Ура!», она не кричала. Она сидела, закрыв глаза, и две крупные слезы медленно скатились по ее щекам и упали на розовый платок, оставив на нем темные пятна.

Тёма тоже не кричал. Он сидел и смотрел на нее. Он понимал, что это их последний Новый год вместе. Он чувствовал это кожей, нутром. И этот страх был сильнее любого холода, сильнее голода, сильнее усталости.

Они просидели так еще с час. Потом он отвел ее обратно в постель, укрыл. Она сразу уснула, ее дыхание стало хриплым и прерывистым. Он убрал со стола, помыл тарелки, завернул плитку шоколада обратно в фольгу – пусть мама потом съест.

Потом он подошел к окну. Город замер в ночи, усыпанный огнями. Где-то гудели машины, слышался смех. Люди праздновали. Встречали новый, 1991 год. Для кого-то он был полон надежд. Для него – только страха.

Он простоял у окна до самого утра. Смотрел, как гаснут огни, как небо на востоке начинает светлеть. Первый день нового года. Что он ему принесет? Он не знал. Он знал только одно: он останется один. Совсем один. И это знание было холоднее самого лютого мороза.

Глава 5. Болезнь

Январь пришел с лютыми, пронизывающими ветрами, которые выли в щелях между панельными домами, словно голодные звери. Морозы сковали город, превратив его в ледяную ловушку. В квартире Соколовых стало окончательно нечем дышать. Батареи оставались ледяными, на внутренней стороне окон намерзали причудливые узоры из инея, а по утрам у кровати матери стояла кружка с водой, покрытая тонкой корочкой льда.

Болезнь, которую все вокруг упорно называли «воспалением», пожирала Светлану Петровну изнутри с пугающей скоростью. Она уже не могла вставать. Даже чтобы дойти до туалета, ей требовалась помощь Тёмы. Он, напрягая все силы, подхватывал ее под мышки, чувствуя, как острые кости плеч впиваются в его ладони. Ее тело стало невероятно легким, почти невесомым, но каждый такой переход через коридор длиной в несколько метров заканчивался для нее изматывающим приступом кашля, после которого она долго лежала, не в силах отдышаться, с мокрым от пота лицом и пульсом, колотившимся в тонкой шее.

Они перестали понимать, день на улице или ночь. Шторы были задернуты, создавая иллюзию уединения. Единственным источником света была тусклая настольная лампа у кровати. Воздух в комнате стал спертым, тяжелым, пропитанным запахами лекарств, мокроты и медленного угасания.

Тёма почти не отлучался из дома. Школа осталась где-то в другой, параллельной жизни. Он дежурил у постели, как солдат на посту. Его мир сузился до четырех стен, до звуков материнского дыхания и до смены трех простых задач: принести еду, подать судно, сделать укол.

Лекарства, купленные вскладчину с тетей Людой, кончились. Новых они купить не могли. Врач из районной поликлиники, пожилая, уставшая женщина, пришла один раз, по вызову тети Люды. Она осмотрела Светлану, пощупала пульс, послушала хрипы в легких и вышла из комнаты с таким видом, будто хоронила ее заживо.

– Пневмония. Двусторонняя, – тихо сказала она Тёме на кухне, показывая ладонью на всю грудь. – И не только. Ей бы в стационар. Срочно.

– А что с ней? – спросил он, уже зная ответ.

Врач покачала головой, избегая его взгляда.

– Нужны анализы. Рентген. У вас есть полис? Направление?

Полис был где-то в ящике, но он знал, что даже с ним их не положат в больницу. Тетя Люда накануне уже обзванивала все возможные места: везде были очереди, везде требовали «благотворительные взносы» за срочную госпитализацию, везде разводили руками.

– Без денег… – многозначительно сказала врач. – Вызовите, если что, скорую. Но они, скорее всего, тоже… – она не договорила, натянула старенькое пальто и ушла, оставив в воздухе тягостное молчание.

Теперь они были одни. Один на один с болезнью. Тёма пытался помогать народными средствами. Он ставил матери горчичники, от которых на ее исхудавшей спине оставались багровые пятна, похожие на ожоги. Делал ингаляции над кастрюлей с вареной картошкой, накрывая ее с головой старым одеялом. Она сидела, сгорбившись, и его сердце разрывалось от жалости, когда он слышал ее хриплое, затрудненное дыхание под одеялом. Иногда это ненадолго помогало, и она могла уснуть на пару часов без кашля. Но потом все возвращалось.

Он почти перестал спать. Каждые полчаса он просыпался от ее хрипов, подходил, поднимал ее, чтобы она не захлебнулась, подносил к губам платок. Платки теперь приходилось стирать постоянно. Он делал это в холодной воде в ванной, разглядывая багряные и ржавые пятна, которые уже не отстирывались. Это была часть ее, уходящая вместе с этими пятнами.

Еда стала для них обоих мучением. Она не могла глотать ничего твердого. Он варил ей жидкую манную кашу на воде, без масла, или бульон из той самой дохлой курицы, которую тетя Люда принесла неделю назад. Он кормил ее с ложки, как маленького ребенка. Иногда она послушно открывала рот, иногда отворачивалась, и тогда каша стекала по подбородку на старую, застиранную майку. Он вытирал ее, уговаривал, умолял.

– Мам, ну пожалуйста. Хоть чуть-чуть. Тебе нужны силы.

– Не надо, Тёмушка… – шептала она, закрывая глаза. – Оставь.

Он сам почти не ел. Еда стояла в горле комом. Все его силы, все мысли были сосредоточены на одном: на тонкой нити ее жизни, которая с каждым днем становилась все тоньше и тоньше.

Однажды ночью, ближе к утру, он проснулся от непривычной тишины. Не было слышно ни хрипов, ни кашля. Испуганно подскочив, он подбежал к ее кровати. Она лежала на спине, с открытыми глазами, и смотрела в потолок. Взгляд ее был чистым, ясным и бесконечно далеким.