Денис Макеев – Стеклянное детство (страница 4)

Когда она проснулась, было уже темно. Он сидел на кухне при одной включенной лампочке и делал уроки.

– Тёма? – слабо позвала она.

Он подошел.

– Ты что это? – она попыталась сесть, но у нее не хватило сил.

– Я картошку сварил, – сказал он. – И чай есть.

Она посмотрела на него, и в ее потухших глазах на мгновение мелькнуло что-то теплое, живое. Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были сухими и горячими, как угли.

– Спасибо, сынок, – прошептала она. – Ты у меня уже большой.

Он расплакался. Впервые за все это время. Он плакал не рыдая, а тихо, беззвучно, слезы текли по его лицу и капали на руку матери. Она не говорила «не плачь». Она просто держала его руку в своей, и они молча сидели в полумраке комнаты, двое самых близких людей на свете, потерявших третьего и чувствовавших, как земля уходит из-под ног.

На следующий день она все-таки пошла в поликлинику. Вернулась с пачкой бумаг и рецептов. Диагноз был написан казенным врачебным почерком, но она ему ничего не сказала, только сухо отметила: «Воспаление. Прописали уколы».

Лечение стоило денег. Денег, которых не было. Аптеки теперь были платными, и цены на лекарства росли каждый день. Она откладывала с каждой получки, но их едва хватало на самое необходимое. Иногда она возвращалась из аптеки с маленьким пакетиком, в котором лежало две-три ампулы, и лицо ее было серым от безнадежности.

Тёма видел, как она прячет от него какие-то бумаги в ящик комода. Однажды, когда она была на работе, он нашел их. Это были рецепты на дорогие антибиотики, которые она так и не смогла купить. И справка для завода о необходимости легкого труда. Она ее не отнесла. Боялась, что ее уволят, а на легком труде платили еще меньше.

Он понял все без слов. Понял, что она медленно угасает, и они не могут ничего с этим поделать. Государство, которое когда-то обещало заботу о каждом, теперь было глухим и слепым. Оно в лице чиновников из собеса требовало справки, которые невозможно было получить, в лице врачей в поликлинике выписывало рецепты на лекарства, которые нельзя было купить, в лице администрации завода требовало выработку нормы, невзирая на состояние.

Он стал замечать за собой странные вещи. Идя из школы, он высматривал на помойках бутылки. Стеклянные пивные бутылки из-под «Жигулевского» можно было сдать по 20 копеек за штуку. Пластиковые – по 15. Он нашел старый рваный рюкзак и стал собирать их. Это было унизительно, стыдно. Он оглядывался, чтобы никто из одноклассников не увидел. Но мысль о том, что на эти копейки он сможет купить матери хоть одну ампулу лекарства, заставляла его пересиливать стыд.

Он приносил деньги матери и говорил, что нашел на улице. Она смотрела на него с усталой грустью, понимая, что он врет, но не имея сил его упрекать. Она просто брала деньги и гладила его по голове. Ее рука была все такой же горячей.

Так и шли их дни. От получки к получке. От приступа кашля к приступу. От тихого утра до бессонной ночи. Осень перевалила за половину, за окнами постоянно моросил холодный дождь, отключали горячую воду, а потом и отопление – батареи оставались ледяными. В квартире стало сыро и промозгло. Они ходили по дому в верхней одежде. Мать кашляла все чаще и чаще, и теперь алые пятна на платке появлялись регулярно.

Однажды вечером, когда Тёма мыл посуду, он услышал из ее комнаты не кашель, а тихий, монотонный плач. Он подошел к двери. Она сидела на кровати, перед ней на одеяле лежала старая, потрепанная фотография. На ней они все втроем: отец, молодой и улыбающийся, мать, прижавшаяся к его плечу, и он, Тёма, совсем маленький, на руках у отца. Это было сделано в каком-то парке, на фоне дубов.

Она гладила фотографию пальцем, беззвучно шепча что-то. Потом подняла на Тёму глаза, полные такой бездонной тоски, что у него похолодело внутри.

– Простите вы меня… – прошептала она, обращаясь то ли к нему, то ли к фотографии. – Я не справляюсь… Не смогла…

Он не нашел что ответить. Он просто подошел, сел рядом и обнял ее за плечи. Она прижалась к нему, и он почувствовал, как сильно она дрожит. Она пахла лекарствами, потом и болезнью. Они сидели так, глядя на улыбающиеся лица на фотографии, на свое потерянное, счастливое прошлое, которое казалось теперь сказкой, случившейся с другими людьми.

В тот вечер Тёма окончательно понял: детство кончилось. Оно умерло вместе с отцом. Теперь он должен был стать взрослым. Потому что другого выхода не было. Мать таяла на глазах, как свечка, и он был единственным, кто мог хоть как-то заслонить ее от надвигающейся тьмы. Он не знал, как это сделать. Он только знал, что должен пытаться. Каждый день. Пока хватит сил.

Глава 4. Зима без отца

Первый снег выпал в начале ноября. Он не был пушистым и новогодним. Это была мокрая, тяжелая каша, падающая с неба серыми хлопьями и мгновенно превращающаяся в коричневую жижу под ногами. Холод пришел в город внезапно и надолго. Батареи в квартире к середине месяца едва теплились. Власти обещали дать отопление «в ближайшие дни», но дни шли, а в подъезде стало так же холодно, как на улице.

Тёма и мать спали, не раздеваясь. Она – в своем старом ватнике поверх пижамы, он – в спортивном костюме и вязаной шапке. Одеял не хватало. Он достал из шифоньера отцовское осеннее пальто, тяжелое, пропахшее нафталином, и накрывался им. Запах отца, слабый, но узнаваемый, смешивался с запахом лекарств и сырости.

Болезнь матери прогрессировала. Кашель стал ее вторым голосом, хриплым и безжалостным. По ночам она задыхалась, и Тёма вскакивал, приносил ей стакан воды, но это почти не помогало. Он научился делать ей уколы. Показала тетя Люда, когда мать уже не могла сама дотянуться до бедра. Он ненавидел это. Ненавидел вид шприца, запах спирта, ощущение иглы, входящей в плоть. Но он делал. Каждый день. Его руки дрожали, но он сжимал зубы и вводил лекарство. Мать при этом молча смотрела в стену, ее лицо было неподвижной маской.

Она почти не вставала с постели. Завод сначала перевел ее на легкий труд, потом на полставки, а в декабре уволил окончательно. «Сокращение штата», – сказали ей в отделе кадров, сунув в руки расчет на пятьсот рублей. Она не спорила. Пришла домой, положила деньги на стол и легла. Лежала целый день, отвернувшись к стене.

Теперь Тёма вел хозяйство один. Он ходил в школу через день. В остальное время – в магазин, в аптеку, готовил еду. Денег катастрофически не хватало. Пенсия и скудные сбережения уходили на лекарства и самые необходимые продукты. Он научился варить суп из картофельных очистков и костей, которые ему за копейки отдавала продавщица с мясного отдела. Делал кашу из самой дешевой сечки. Хлеб покупал вчерашний, он стоил на три рубля дешевле.

Очередь за хлебом была отдельным испытанием. Он вставал в шесть утра, пока еще темно, и шел к булочной. Очередь выстраивалась за час до открытия. Стояли в основном старухи и такие же, как он, полунищие. Молчаливые, зябкие, закутанные во все, что было. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как холод пробирается сквозь дырявые подошвы его ботинок. Руки, засунутые в карманы, немели. Иногда кто-то пытался пролезть без очереди, и тогда начинались скандалы, крики, слезы. Он смотрел на это равнодушно. Ему было все равно.

В школе он стал изгоем окончательно. Он отстал по программе, не делал домашние задания. Учителя сначала вызывали его для бесед, но, узнав о ситуации, махнули рукой. Он чувствовал их жалость, смешанную с раздражением. Ему было не до учебы. Его мир сузился до размеров их квартиры, до температуры материнского лба и количества денег в кошельке.

Однажды, в конце ноября, он встретил во дворе своего бывшего друга Серёжку. Тот был в новой дутой куртке, из-под которой виднелся свитер с елочками.

– Тёма, привет! – обрадовался Серёжка. – Где ты пропадаешь?

– Дела есть, – буркнул Тёма.

– Слышал про твоего папу… – лицо Серёжки стало серьезным. – Мне папа сказал. Жалко.

Тёма молча кивнул.

– Пошли на горку? – предложил Серёжка. – Мы с пацанами на санках гоняем.

– Не могу, – ответил Тёма. – Мама болеет. Надо за ней смотреть.

Серёжка помолчал, не зная, что сказать.

– Ладно… Тогда пока. Выздоравливайте.

Он ушел, весело подпрыгивая на кочках. Тёма смотрел ему вслед. Он не чувствовал зависти. Он чувствовал лишь огромную, непреодолимую пропасть, которая легла между ним и всем остальным миром. Серёжка жил в одном измерении – где были санки, горки, новые куртки и заботливые родители. Он – в другом, где был холод, болезнь и постоянный, грызущий страх.

В декабре стало совсем плохо. Лекарства кончились, а новые купить было не на что. Мать слабела на глазах. Она почти не ела. Тёма уговаривал ее, подносил к постели тарелку с супом, но она лишь мотала головой и отворачивалась. Ее кожа стала пергаментной, прозрачной, сквозь нее проступали синие прожилки вен. Глаза ввалились и горели лихорадочным, нездоровым блеском.

Он пошел в собес. Очередь там была еще длиннее, чем за хлебом. Он простоял четыре часа в холодном коридоре, набитом такими же несчастными, пока не добрался до окошка. Женщина за стеклом, с насупленными бровями и в растянутом свитере, выслушала его, не глядя.

– Доплата к пенсии по инвалидности? Справку из ВТЭКа принеси. Нет справки? Тогда не положено. Следующий!