Денис Макеев – Стеклянное детство (страница 3)
Потом была похоронная суета. Похороны состоялись через три дня. Это был смутный, серый кошмар для Тёмы. Он стоял у свежей ямы в земле, одетый в свой лучший, парадный костюм, купленный два года назад и ставший тесным. Гроб был закрытым. Человек в форме накануне, принося какие-то бумаги для подписи, настойчиво, почти приказным тоном, рекомендовал не открывать его для прощания. «Там не на что смотреть, Светлана Петровна. Лучше запомнить его живым». Мать, бледная как полотно, с темными провалами вместо глаз, молча кивнула.
Он смотрел, как гроб опускают в землю. Бросал горсть земли на крышку. Звук ударяющейся о дерево земли был самым страшным звуком в его жизни. Кто-то из коллег отца говорил речь, что-то о «честном труженике», о «тяжелой утрате для коллектива». Слова были правильными, казенными, и от этого было еще больнее.
После похорон в их квартире собрались люди. На стол накрыли: селедка под шубой, соленые огурцы, бутерброды с колбасой, купленной по талонам, но в огромном количестве – видимо, скинулись все соседи. Говорили громко, пили водку. Кто-то плакал, кто-то вспоминал отца. Тёма сидел на своем стуле в углу и чувствовал себя чужим на этом странном пире во время чумы. Он ловил на себе взгляды, полные жалости, и ненавидел их. Ему хотелось, чтобы все ушли. Чтобы остаться одним. Или чтобы вернулся папа.
Люди постепенно расходились, оставляя после себя запах дешевого табака, водки и печали. В квартире наконец стало тихо. На кухне стоял мамин стул, на котором всегда сидел отец. Он был пуст. Его задвинули под стол, будто стараясь спрятать.
Тёма пошел в свою комнату. На полке лежала книжка про пиратов, которую он читал накануне того дня. Он взял ее в руки. Она была такой же, пахла пылью и старым переплетом. Но что-то в ней сломалось. Капитан Немо и его «Наутилус» больше не могли унести его в мир приключений. Этот мир перестал существовать. Он сунул книжку под диван, в самый темный угол, чтобы больше не видеть.
Он подошел к окну. Двор был пуст. На пустыре никого не было. Две ржавые бочки стояли на своих местах. Мир снаружи не изменился. Изменилось что-то внутри него самого. Что-то сломалось, окаменело. Исчезло последнее, наивное детское ощущение, что завтра обязательно будет лучше, чем вчера. Теперь «завтра» стало пугающим, темным, полным неизвестности.
Он простоял так до самого вечера, пока не услышал за своей спиной тихие, прерывистые всхлипывания. Он обернулся. Мать стояла в дверях, прислонившись к косяку, и плакала. Не рыдала, как тогда, в прихожей, а тихо, безнадежно, и слезы текли по ее щекам ручьями, оставляя на серой коже блестящие, соленые дорожки.
Тёма подошел к ней и молча обнял. Она прижала его к себе, и он почувствовал, как сильно, до боли, сжимаются ее руки. Они стояли так в померкшей комнате, двое против всего мира, который в одночасье стал жестоким и безразличным. Двое, оставшихся от целой вселенной, которая когда-то называлась «семья».
За окном сгущались сумерки. Где-то далеко гудел поезд. Его гудок был похож на стон. Начиналась новая жизнь. Страшная, незнакомая. Жизнь без отца.
Глава 3. Мать держится
Следующие недели слились в одно сплошное, серое, тягучее время. Каждое утро начиналось с одного и того же: Тёма просыпался и на несколько секунд забывал. Забывал, что папы нет. Потом память возвращалась тупым ударом под дых, и он открывал глаза в мире, который стал меньше, тише и холоднее.
Мать пыталась держаться. Через неделю после похорон она вышла на работу. Завод требовал людей, и ее, квалифицированную швею, перевели на два станка вместо одного. Она вставала в пять утра, в темноте, стараясь не шуметь. Но Тёма слышал каждый звук: скрип кровати, краны на кухне, тихие шаги. Она готовила ему завтрак – овсяную кашу на воде, без сахара, или яичницу из одного яйца. Оставляла на столе три рубля на обед в школьной столовой. Потом уходила, и дверь за ней закрывалась с тихим щелчком, который звучал громче любого хлопка.
Он оставался один в пустой квартире. Тишина здесь стала иной. Раньше она была теплой, жилой, наполненной отзвуками присутствия других людей. Теперь это была тишина пустоты, зияющей, как черная дыра. Он ходил по комнатам, трогал вещи отца: его бритву, лежавшую на полочке в ванной, его рабочую робу, висевшую на крючке в прихожей и все еще хранившую запах машинного масла и пота. Он открывал шифоньер и смотрел на его единственный костюм, висящий в полиэтиленовом пакете. Казалось, вот-вот из кухни донесется его голос.
Но из кухни доносилась только тишина.
Школа стала для него испытанием. Одноклассники смотрели на него с любопытством и страхом. Учителя – с жалостью, которую они пытались скрыть, но он ее чувствовал кожей. На уроке литературы, когда проходили тему «героизма в советской литературе», учительница, Анна Петровна, неловко замолчала, посмотрела на него и быстро перевела тему. Все в классе поняли почему. Его отец погиб как «герой труда», на производстве, но это был не тот героизм, о котором писали в книжках. Это была грязная, бессмысленная смерть из-за сломанного механизма и чьей-то халатности.
На переменах он стоял один у окна в коридоре, глядя на школьный двор. Ребята из его класса играли в догонялки, обменивались вкладышами от жвачки «Turbo». Их жизнь шла своим чередом. А его – остановилась. Он стал невидимкой. Его будто отделило от других толстое, невидимое стекло горя.
Однажды, через месяц после смерти отца, к нему подошел Витька, самый наглый пацан в классе.
– Соколов, правда, твоего папу на заводе прищемило прессом? – спросил он без злобы, просто с дурацким, мальчишечьим любопытством.
Тёма ничего не ответил. Он просто развернулся и ушел в класс, оставив Витьку с разинутым ртом. Драться ему не хотелось. Не было сил.
Дома дела становились все хуже. Деньги, принесенные людьми с завода, быстро закончились. Мать получала какую-то мизерную пенсию по потере кормильца и свою зарплату, которую постоянно задерживали. Очередь за детским пособием в собес она отстояла в шесть утра, придя самой первой, и вернулась только к двум часам дня, бледная, с синяками под глазами, с тремястами рублями в кошельке.
Тёма видел, как она считает деньги. Она раскладывала их на кухонном столе, сортируя по достоинству, пересчитывая снова и снова, будто надеясь, что их станет больше. Потом брала блокнот и записывала траты:
В конце она подводила черту и сидела, уставившись в цифры, которые не сходились. Потом вздыхала, зачеркивала «молоко» или «масло» и переписывала список заново.
Она сильно похудела. Платье висело на ней, как на вешалке. Кости ключиц выпирали острыми углами. Лицо стало прозрачным, восковым. Но самое страшное были ее глаза. В них погас свет. Она смотрела на мир, на сына, сквозь какую-то пелену, будто она была не здесь, а где-то очень далеко.
Она почти не разговаривала. Их диалоги свелись к минимуму:
– Поел?
– Да.
– Уроки сделал?
– Сейчас сделаю.
– Ложись спать.
Она перестала его обнимать. Казалось, прикосновения стали для нее болезненны. Иногда ночью Тёма просыпался от звуков. Он подкрадывался к ее комнате и видел, как она сидит на кровати, обняв колени, и тихо-тихо плачет. Эти приглушенные всхлипывания были страшнее любого крика. Он не решался войти. Он просто стоял за дверью и слушал, чувствуя себя беспомощным, ни на что не годным мальчишкой.
Однажды октябрьским вечером, холодным и промозглым, она пришла с работы раньше обычного. Он услышал, как она кашляет в прихожей – сухой, раздирающий кашель, который не прекращался несколько минут. Потом она вошла на кухню, и он увидел, что она держит у рта носовой платок. Когда она убрала его, на белой ткани осталось алое, яркое пятно.
– Мам? – испуганно сказал он.
– Ничего, – быстро ответила она, скомкав платок и засунув его в карман. – Простыла. Горло дерет.
Но это был не простой кашель. Он усиливался с каждым днем. По ночам он будил Тёму. Он слышал, как мать заходится в очередном приступе за тонкой стенкой, слышал ее хриплое, затрудненное дыхание после. Иногда она вставала и шла в ванную, и он слышал звук воды, будто она пыталась смыть что-то.
Она продолжала ходить на работу. Денег на врача не было. Даже талоны на бесплатную поликлинику приходилось выстаивать в многочасовых очередях, а у нее не было на это времени. Она брала с собой на завод какой-то самодельный сироп от кашля, который ей дала тетя Люда, но он не помогал.
Как-то раз Тёма, вернувшись из школы, застал ее дома. Она лежала на диване в своей комнате, укрытая старым байковым одеялом, и спала. Ее лицо было покрыто испариной, волосы прилипли ко лбу. На тумбочке стояла кружка с недопитым чаем и лежали две таблетки аспирина. Он подошел ближе и увидел, что ее губы потрескались, а кожа была горячей на ощупь. Она горела.
Он сел на пол рядом и смотрел на нее. Он боялся ее разбудить, но еще больше боялся, что она не проснется. В голову лезли страшные мысли. А что, если она умрет? Что будет с ним? Его заберут в детдом? Об этом говорили во дворе, он слышал шепот соседок: «Сиротой останется, бедный мальчик… Куда его?»
Он начал делать по дому то, что раньше делала она. Помыл посуду, скребя засохшие остатки каши железной губкой. Подмел пол. Поставил на плиту кастрюлю с водой, чтобы сварить картошку. Он делал это неумело, медленно, но чувствовал, что должен. Он пытался стать взрослым. Быстрее.