Денис Макеев – Стеклянное детство (страница 2)

– Лёш, я боюсь, – донесся до него обрывок фразы. – На рынке сегодня опять цены подняли. Мяса почти нет. А с талонами этот кошмар… Вчера отстояла три часа за гречкой, а ее к моей очереди и не стало.

– Ничего, Свет, справимся, – ответил отец, и Тёма представил, как он обнимает мать за плечи. – Все как-то живут. Главное, что мы вместе. Здоровы. А там… видно будет.

Фраза «главное, что мы вместе» была их мантрой, заклинанием, щитом против тревог, которые ползли отовсюду – из телевизора, где показывали то баррикады, то пустые полки магазинов, из разговоров во дворе, где все чаще звучали слова «инфляция», «дефолт», «приватизация» – странные, пугающие слова, как заклинания из злых сказок.

Тёма не слышал продолжения. Глаза его сами слипались. Дыхание выравнивалось. Он уснул под монотонный гул родительских голосов. Он уснул в своей стране, в своем детстве, где отец был сильным и вечным, как стены их дома, а мама пахла хлебом, лаской и дешевым одеколоном «Гвоздика».

Он не знал, что завтра, когда он проснется, страна под названием «его жизнь» начнет медленно, неумолимо, с тихим скрипом разваливаться на куски. Первый, самый страшный осколок, который рассечет все его будущее, отлетит уже вечером следующего дня. Но это было завтра. А пока был только этот вечер – теплый, пыльный, пронизанный последним, ничего не ведающим спокойствием. Последний вечер, когда слово «папа» означало не боль, не пустоту и не вечное ожидание у окна, а просто родного, живого человека, который сидит на кухне, курит «Беломорканал» и обещает купить сыну кроссовки «Adidas», которые так и останутся несбыточной мечтой, утонув в хаосе наступающих времен.

Глава 2. Первый удар

На следующий день было так же жарко. Солнце снова висело в блеклом, выцветшем небе, и пыль на пустыре лежала нетронутой. Тёма проснулся поздно, потому что была суббота. В квартире стояла тишина, густая и непривычная. Отец ушел на работу в шесть утра, как всегда, на переработку за премию. Мать хлопотала на кухне, но звуки были приглушенными: стук ножа по разделочной доске, звон кастрюльной крышки.

Тёма полежал немного, глядя в потолок, где приклеилась муха, безнадежно бьющаяся в паутине. Потом встал, умылся в ванной ледяной водой – горячую отключали на лето – и потянулся к холодильнику. На его дверце, примагниченная фигуркой медвежонка, висела записка от отца, написанная химическим карандашом на обрывке газетной бумаги: «Тёма, не балуйся. Вернусь к вечеру. Вчера купил арбуз, с мамой съешьте. Папа».

Арбуз, огромный, полосатый, лежал в раковине, залитый холодной водой. Он был символом праздника, богатства. Тёма потрогал его гладкую, прохладную кожуру. Вечером с папой будет весело. Они будут есть арбуз на кухне, плеваться семечками и смеяться.

Он провел день как в полусне. Поиграл в «морской бой» на листке в клетку, сам с собой. Полистал книжку про капитана Немо, но буквы расплывались, не складывались в слова. Он вышел во двор, но играть не стал. Сидел на скамейке и смотрел, как муравьи тащат сухую хлебную крошку. Время тянулось медленно, густо, как патока. От нечего делать вернулся домой. Часы в их квартире были с кукушкой, и каждый новый час возвещался унылым, деревянным звуком. Прокуковало два раза, три, четыре…

К пяти часам вечера Тёма уже постоянно поглядывал на дверь. Отец должен был вот-вот вернуться. Он знал его шаги – тяжелые, мерные, с легким скрипом правого ботинка. Мать начала накрывать на стол. Поставила тарелки, ложки, ножи. Разрезала арбуз на огромные, алые, блестящие дольки. Они лежали на блюде, как драгоценные камни, источая сладкий, свежий запах. Но есть их было нельзя, пока не придет отец. Таково было незыблемое правило.

Шесть часов. Отец не пришел.

– Наверное, задержались, – сказала мать, но в ее голосе прозвучала первая, тонкая, как стеклышко, трещинка.

Она подошла к окну, отодвинула занавеску и стала смотреть во двор.

Семь часов. Арбузные дольки на блюде начали слегка обветриваться по краям. Блеск с них ушел.

– Может, в столовой засиделись? – тихо проговорил Тёма.

Мать не ответила. Она продолжала стоять у окна, и ее спина, в простом ситцевом платье, была очень прямой и напряженной.

Восемь часов. Сумерки сгущались, окрашивая двор в синие, холодные тона. Окна в домах зажигались одно за другим, желтыми, уютными квадратами. В их квартире было темно, мать не включала свет. Они сидели за кухонным столом в наступающих сумерках и молчали. Арбуз так и лежал нетронутым, символ сломанного обещания.

В половине девятого в подъезде наконец раздались шаги. Но это были не отцовские шаги. Они были быстрые, нервные, незнакомые. Прозвучал резкий, тревожный звонок в дверь.

Мать сорвалась с места так быстро, что стул с грохотом упал на пол. Она бросилась открывать.

На пороге стояли двое. Один – сосед по площадке, дядя Миша, водитель грузовика, лицо его было землистым, испуганным. Второй – незнакомый мужчина в форме, не военной, а какой-то серой, казенной, с фуражкой в руках. Лицо у него было непроницаемым, каменным.

– Светлана Петровна… – начал дядя Миша и замолчал, беспомощно глядя на женщину.

Незнакомый мужчина шагнул вперед. Он говорил четко, отчеканивая каждое слово, будто читал по бумажке, которую выучил наизусть.

– Светлана Петровна Соколова? Сообщаю вам, что сегодня в шестнадцать часов тридцать минут на территории завода «Машстрой» произошел несчастный случай. Ваш муж, Алексей Иванович Соколов, получил травмы, несовместимые с жизнью. Тело находится в морге при городской больнице №3. Вам необходимо…

Он продолжал говорить что-то о протоколе, об опознании, о каких-то бумагах. Но Тёма не слышал. Слова «травмы, несовместимые с жизнью» ударили его по голове, как гиря. Они были непонятными, страшными, как формулы из учебника по физике за десятый класс. Он смотрел на мать.

Она не закричала. Не заплакала. Она медленно, очень медленно стала оседать на пол, как будто у нее под ногами растворился бетон. Рука ее повисла в воздухе, цепляясь за косяк двери, потом соскользнула. Она упала на колени, потом на бок, свернувшись калачиком на холодном линолеуме прихожей. Из ее горла вырвался не крик, а тихий, животный стон, похожий на вой раненой собаки.

– Мама! – закричал Тёма.

Но она не слышала. Она лежала на полу и билась в тихой, беззвучной истерике, ее тело выгибалось, а пальцы царапали линолеум. Дядя Миша и человек в форме бросились к ней, пытались поднять, что-то говорили.

Тёма стоял посреди кухни. Он смотрел на арбуз. Алые, сочные дольки теперь казались ему кусками окровавленного мяса. Сладкий запах вызывал тошноту. Мир, который вчера еще был прочным и надежным, рассыпался в прах за одно мгновение. Стеклянный шар его детства упал и разбился вдребезги, и теперь из него вытекала не вода, а что-то черное, липкое, бесконечно горькое.

Человек в форме ушел, оставив дядю Мишу. Тот поднял мать, отнес ее на диван в комнату. Она была как тряпичная кукла, безвольная, с пустым, отсутствующим взглядом, устремленным в потолок. Дядя Миша налил ей в стакан воды из-под крана, но она не могла пить. Вода пролилась на платье.

– Тёма, – хрипло сказал дядя Миша, – ты тут посиди с мамой. Я… я схожу за тетей Людой, с третьего этажа. Надо же что-то делать…

Тёма кивнул. Он подошел к дивану и сел на пол рядом, прислонившись спиной к прохладной стенке. Он не знал, что делать. Он не знал, что сказать. Он только смотрел на мать, на ее лицо, с которого словно стерли все краски, оставив лишь серый, мертвенный оттенок. Он взял ее руку. Рука была холодной и влажной, как у рыбы.

Так они и просидели несколько часов. Мать не двигалась, не плакала. Она просто лежала и смотрела в одну точку. В комнате стало совсем темно. Тёма боялся пошевелиться, боялся включить свет. Он слышал, как в соседней квартире смеются, как играет музыка. Чья-то жизнь шла своим чередом, а их – остановилась.

Поздно вечером пришла тетя Люда, соседка, полная, добрая женщина с вечно заплаканными глазами. Она ахнула, увидев Светлану, засуетилась.

– Светочка, родная… – причитала она, пытаясь обнять мать. Но та не реагировала.

Тетя Люда распорядилась по-хозяйски. Включила свет на кухне. Убрала арбуз в холодильник, свернув блюдо в полиэтиленовый пакет, будто пряча улику. Сварила чай.

– На, Тёмочка, выпей, – сказала она, ставя перед ним кружку с горячим, темным кипятком.

Но он не мог пить. Комок в горле стоял такой огромный, что мешал дышать.

Потом пришел врач из скорой, вызванный тетей Людой. Сделал матери укол, и она наконец уснула, ее дыхание стало тяжелым, хрипящим. Врач что-то сказал тете Люде о стрессе, о том, что за ней надо следить.

Ночь Тёма провел у себя на диване, не раздеваясь. Он не спал. Он лежал и смотрел в темноту, слушая, как мать тяжело дышит за стенкой. Он все еще не понимал до конца. «Травмы, несовместимые с жизнью». Значит, папа не вернется? Никогда? Не будет больше сидеть на кухне, курить, смеяться? Не купит ему кроссовки Adidas? Не будет больше этих спокойных вечеров?

Утром пришли другие люди. Какие-то женщины из заводского комитета, профсоюза. Говорили скорбными, официальными голосами. Принесли денежную помощь – пятьсот рублей. Эти деньги лежали на столе новыми, хрустящими купюрами, и Тёма смотрел на них с ненавистью. Они были ценой жизни его отца.