Денис Макеев – Маяк (страница 2)

1) Рассказать Марине.

2) Сходить вместе к врачу.

3) Съездить к папе (он не видел его два года).

4) Разобрать документы (страховка, квартира).

5) Егор: школа, кружки, деньги.

6) Сфотографировать всё важное? (пароли?)

7) Написать письмо Егору на будущее.

На пункте «письмо» рука дрогнула. Он подумал: «Письмо на будущее» – звучит как будто он уже умер. А он пока жив. Он должен быть живым. Он должен уметь готовить ужин и ругаться из‑за разбросанных носков.

Ключ в замке повернулся. Даниил резко поднял голову. Марина вошла, сняла шарф, стряхнула с плеч снег. Увидела пакеты на столе.

– О, спасибо, – сказала она и улыбнулась. – Ты как? Рано сегодня?

Он смотрел на неё и чувствовал, что если он скажет сейчас, то разрушит что‑то, чего уже нельзя будет собрать. Но план был первым пунктом. И он не хотел тянуть – тянуть означало жить в двух реальностях, а это было хуже.

– Марин, – сказал он. Голос прозвучал странно – будто чужой.

Она перестала разбирать пакеты, посмотрела на него внимательнее.

– Что случилось?

– Я был у врача.

Она напряглась. Марина всегда напрягалась сразу, без лишних «ой». Это было в ней – собираться, когда надо.

– И? – спросила она.

Даниил почувствовал, как слова застревают. Он хотел сказать «у меня рак» – и понял, что не может. Слово «рак» было слишком коротким для того, что оно означало. Слишком простым. Как удар молотком.

– Мне… нашли опухоль, – сказал он наконец. – Онкология.

Марина не пошевелилась. Время на секунду стало густым. Потом она сделала вдох – короткий, как у человека, который случайно вдохнул дым.

– Где? – спросила она.

– Поджелудочная.

Она опустилась на стул напротив, будто ноги решили за неё. На столе между ними лежали яблоки – красные, блестящие. Марина смотрела на них, не на него.

– Что дальше? – голос у неё был ровный, но Даниил видел, как побелели пальцы, сжавшие край стола.

– Химиотерапия. Сказали… – он замолчал.

– Сколько?

Он хотел соврать. Хотел сказать «ничего страшного, лечится». Но план требовал честности, а внутри уже было ощущение, что любая ложь – это кража времени.

– Несколько месяцев без лечения. С лечением… может быть год. Иногда больше.

Марина закрыла глаза. Не заплакала – просто закрыла, будто пыталась увидеть внутри себя что-то, что поможет.

– Мы будем лечиться, – сказала она и открыла глаза. – Мы будем делать всё. Понял? Всё.

Даниил кивнул. Он почувствовал, как у него впервые за день влажнеют глаза, но слёзы не текли. Он протянул руку через стол и накрыл её руку своей. Её кожа была холодной.

– Егор сегодня у мамы, – сказала Марина так, будто это было важнейшей логистической информацией. – Хорошо, что не дома.

Даниил понял, что она уже строит план. Марина была человеком плана. Они нашли друг друга именно потому, что оба любили держать мир в руках.

– Завтра я возьму отгул, – продолжила она. – Ты позвонишь врачу? Или я? Нам нужно понять, где лечиться, какая схема, сколько это стоит. И… – она сглотнула. – И как сказать Егору.

Даниил почувствовал, как слово «Егор» режет сильнее всего. Он представил сына – мальчика с торчащими волосами, который каждый вечер спрашивал: «Пап, а ты будешь со мной играть?» И как он однажды перестанет спрашивать, потому что будет знать ответ.

– Я не знаю, – сказал Даниил честно. – Я не знаю, как.

Марина кивнула. И вдруг, неожиданно, протянула к нему вторую руку и обхватила его ладони обеими своими.

– Будем думать вместе, – сказала она. – Мы справимся. Слышишь?

Он кивнул. Он хотел верить. Он хотел, чтобы слова «мы справимся» были инженерной формулой, которая работает всегда. Но внутри уже появилась тень – не страх даже, а знание: «справиться» здесь может означать совсем другое, чем они привыкли.

Вечером, когда Марина пошла в душ, Даниил остался на кухне. Он открыл заметки и дописал к пункту «письмо Егору»: «не сейчас». Потом подумал и добавил: «но начать».

Он взял чистый лист бумаги из ящика – у него всегда были листы, на которых он рисовал схемы и чертежи. Сел и написал сверху: «Егор».

Рука зависла. Что пишут человеку, которому девять, если ты не уверен, что увидишь его пятнадцать? Что пишут, чтобы не испугать и не солгать?

Он написал первое, что было правдой:

«Привет, сын. Если ты читаешь это, значит, я не рядом. Но я очень старался быть рядом как можно дольше».

Он остановился. Слова показались слишком прямыми. Он перечеркнул строку. Бумага не прощала – на ней оставались следы, как шрамы.

Даниил отложил лист. Встал, подошёл к окну. Во дворе горел один фонарь, под ним снег светился желтовато, как старая фотография. Он смотрел на этот свет и вдруг почувствовал, что ему страшно не умирать. Страшно оставлять недосказанное. Страшно, что Егор запомнит его не живым, а больным.

Из ванной донёсся шум воды. Марина пела что‑то тихо – не песню, скорее мелодию без слов, как делают люди, когда пытаются удержаться. Даниил прислонился лбом к холодному стеклу и подумал: «Вот оно. Началось».

И в этот момент телефон снова завибрировал. На экране высветилось: «Папа». Даниил смотрел на это слово так, будто оно пришло из другой жизни. Он не говорил с отцом два года – после глупой ссоры, где каждый был слишком прав, чтобы уступить. Теперь этот разрыв казался детским и одновременно непоправимым. Он уже успел пожалеть, что в порыве слабости и страха отослал отцу смс с просьбой перезвонить.

Он принял вызов.

– Да, – сказал он.

На том конце была пауза, потом хриплый голос отца:

– Даня… Ты как?

Даниил почувствовал, как что‑то внутри смещается, как будто невидимая деталь наконец встала на место. Он мог соврать отцу тоже. Мог сказать: «Нормально». Но план уже не терпел.

– Пап, – сказал он. – Мне нужно с тобой поговорить.

И в этом «нужно» было сразу всё: и прощение, и страх, и попытка вернуть время хотя бы в словах.

Отец молчал, слушая его дыхание.

– Слушаю, – наконец сказал он.

Даниил закрыл глаза. И начал говорить.

Глава 2. «Разговоры, которые откладывают»

– Пап, – повторил Даниил, и сам удивился, как спокойно звучит его голос. – Я сегодня был у врача.

Отец на том конце линии шумно вдохнул, как будто поднялся по лестнице.

– Что такое? – спросил он, стараясь говорить строго, по-деловому. – Сердце?

Даниил посмотрел на кухонный стол, на яблоки, на батарейки, на хлеб, который лежал в пакете, как маленькая бытовая гарантия того, что завтра будет завтрак.

– Нет. Онкология, – сказал он. – Поджелудочная.

Слово произнеслось легче, чем на кухне с Мариной. Может быть, потому что с отцом он давно не был близок, и эта дистанция дала ему возможность сказать правду без немедленного взрыва чувств. А может – потому что не было сил снова подбирать эвфемизмы.