Денис Макеев – Маяк (страница 4)

Марина медленно поставила чашку на стол.

– Иван Петрович, – сказала она, стараясь удержать голос ровным, – он всё равно почувствует. Даниил будет ездить на лечение, будет уставать, может терять вес, может быть тошнота… Врать ему месяцами – это…

– Что, правду ему сказать? – перебил отец. – Сказать: «Папа умирает»?

– Не так, – тихо сказала Марина. – Но честно. По детски честно. Что папа болен, лечится, что будет тяжело, но мы рядом.

Отец посмотрел на Даниила, словно ожидая, что тот рассудит.

Даниил чувствовал себя между ними как лист бумаги между двумя руками. Ему хотелось, чтобы они не спорили. Но он понимал: это спор не о словах, а о способах любить.

– Я не хочу его пугать, – сказал Даниил. – Но и… не хочу, чтобы он думал, что мы что-то скрываем. Он умный. Он почувствует.

Отец сел обратно, опустил плечи.

– Я… – сказал он и вдруг устало потер лоб. – Я просто не знаю, как правильно.

В этот момент Даниил неожиданно ощутил к отцу жалость – мягкую, без упрёка. Отец был сильным, когда дело касалось железа и бетона. Но со словами он всегда был беспомощен.

– Мы решим, – сказал Даниил. – Вместе.

После обеда Марина ушла в комнату звонить по клиникам. Отец остался с Даниилом на кухне.

– Даня, – сказал он, и впервые за день в его голосе появилось что-то личное. – Ты помнишь, как мы с тобой на рыбалку ездили? Тебе лет десять было. Ты тогда в воду свалился и орал так, что я думал – инфаркт.

Даниил даже улыбнулся. Он помнил: холодная вода, запах тины, как отец вытащил его за шкирку и потом молча завернул в свою куртку.

– Помню, – сказал Даниил.

Отец кивнул.

– Я тогда понял… – он запнулся. – Я тогда понял, что если с тобой что-то случится, я… я не выдержу.

Даниил смотрел на отца и видел: тот говорит не о прошлом, а о настоящем. Он говорит то, что не успел сказать двадцать лет назад.

– Пап, – сказал Даниил. – Мне страшно.

Отец замер, словно не ожидал этих слов. Потом тяжело выдохнул.

– Мне тоже, – признался он. – Но ты держись. Слышишь? Держись.

Даниил кивнул, хотя не был уверен, что знает, что это значит – «держись» – когда тебе обещают год вместо жизни.

К вечеру они решили: в ближайшие дни сказать Егору, но подобрать слова. Марина предложила поговорить вместе, дома, без бабушки и посторонних, в спокойной обстановке. Отец сначала сопротивлялся, потом согласился, но попросил не быть рядом – «я только всё испорчу». Марина не спорила.

– Он придёт завтра после школы, – сказала она. – Мы скажем.

Ночь снова была без сна. Только теперь Даниил не смотрел в темноту один: Марина тоже лежала молча, и в этой общей тишине было что‑то прочное, как стена. Он слышал её дыхание и думал: «Она тоже не спит». Но ни один не произнёс этого вслух – не хотелось разрушать редкую хрупкую устойчивость.

На следующий день Егор пришёл домой весёлый, с рюкзаком и блестящими глазами. Он рассказал, как на робототехнике их робот «почти победил», как учительница математики поставила ему «пятёрку за контрольную», и как бабушка купила ему шоколадку, «но я её не съел, я принёс».

Даниил слушал и чувствовал, как внутри расползается боль – не физическая, а другая, от того, что сын живёт в обычном дне, а у него, у Даниила, этот обычный день уже заканчивается.

Марина поймала взгляд Даниила и чуть заметно кивнула: сейчас.

Они посадили Егора на диван в гостиной. Даниил сел рядом, Марина – напротив, на стул, чтобы смотреть сыну в лицо. На столе стояла та самая шоколадка, ещё не открытая – как символ того, что радости пока существуют, просто их надо уметь распаковывать.

– Егор, – сказала Марина. – Нам нужно с тобой поговорить. Это важно.

Егор сразу посерьёзнел. Он умел – у него была эта детская способность резко становиться взрослым, если взрослые меняют тон.

– Что? – спросил он.

Даниил вдохнул. Он заранее репетировал слова, но теперь они рассыпались.

– Слушай, – начал он. – Я был у врача. У меня… есть болезнь. Серьёзная. Называется… рак.

Егор моргнул.

– Рак – это когда… умирают? – спросил он тихо.

Даниил почувствовал, как Марина напряглась. Он хотел сказать: «Нет, не обязательно», но понимал: сын задаёт вопрос не ради информации, а ради правды.

– Иногда, – сказал Даниил. – Но сейчас мы будем лечиться. Я буду ездить на процедуры, мне может быть плохо, я могу уставать. Но мы будем вместе.

Егор смотрел на него, не плача. Это было страшнее слёз.

– Ты будешь без волос? – вдруг спросил он.

Марина выдохнула – почти облегчённо: вопрос заземлил разговор.

– Может быть, – сказала она. – Но волосы – это не главное.

Егор кивнул, потом уткнулся взглядом в свои руки.

– А я… я могу что-то сделать? – спросил он.

Даниил почувствовал, как внутри у него что-то ломается и одновременно собирается. Он обнял сына за плечи.

– Да, – сказал он. – Ты можешь быть собой. Учиться, играть, рассказывать мне про своего робота. И если я буду злиться или уставать – ты не думай, что это из-за тебя. Это из-за болезни и лекарств.

Егор снова кивнул, и вдруг у него дрогли губы.

– Я не хочу, чтобы ты умер, – сказал он и впервые за весь разговор расплакался – быстро, по-детски, без стыда.

Марина тут же подошла и обняла его вместе с Даниилом. Трое сидели, сцепившись, как будто можно было удержать друг друга от падения физически.

– Я тоже не хочу, – прошептал Даниил сыну в волосы. – Я очень не хочу. Я буду стараться.

Он сказал «стараться» и понял, как странно это звучит: будто жизнь – это домашнее задание. Но это было единственное честное слово.

В тот же вечер, когда Егор уснул, Марина нашла Даниила на кухне. Он снова писал в заметках. Теперь пунктов стало больше: «купить термометр», «узнать про порт», «спросить про противорвотные», «договориться на работе», «завещание?».

Марина посмотрела через его плечо.

– Завещание… – прочитала она и замолчала.

– Я не знаю, – сказал Даниил. – Но врач сказал: «план».

– План – да, – ответила Марина. – Но мы не будем жить как на похоронах. Понял? Мы будем жить.

Даниил кивнул. Он хотел сказать: «Я пытаюсь», но вместо этого спросил:

– Ты веришь, что может быть больше года?

Марина посмотрела на него – прямо, без красивых слов.

– Я верю, что мы сделаем всё, что в наших силах. И я верю, что у нас будут хорошие дни. Даже если их будет меньше, чем мы хотим.

Эта фраза была не обещанием, а опорой. Даниил почувствовал благодарность – тяжёлую, как кирпич в кармане: носить трудно, но без него пусто.

Через два дня ему поставили первую капельницу.

Дневной стационар выглядел почти уютно – насколько может быть уютным помещение, где люди сидят, подключенные к прозрачным трубкам. В креслах лежали пледы, у некоторых были книги, у некоторых – пустой взгляд.

Медсестра – молодая девушка с быстрыми руками – объясняла, что сейчас будет: предмедикация, потом препарат, потом промывка. Она говорила привычно, почти бодро, словно рассказывала рецепт.

– Если будет тошнить – сразу говорите, – сказала она. – Не терпите.