Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 29)

— Сегодня как-то чересчур много ящиков, — отметил мужчина с берега. — И что там на этот раз?

— Как обычно, — вздохнул человек на палубе. — Ткани, алхимические средства для всего, что душе угодно, какие-то запчасти… ну, в общем, всего понемножку. Что еще можно привезти из Златногорска?

— Я так подозреваю, что контрабанда у вас все же есть?

— Мы отчалили из Златногорского порта, — лукаво улыбнулся человек на палубе. — Конечно же есть — но немного, и не для вас. Кого-то это разве удивляет?

— Ни капли.

Стоящий на берегу смерил взглядом кучу одинаковых коробок, которые все не кончались и не кончались. Тот, кто стоял на палубе — видимо, капитан корабля с алыми парусами, — поймал этот взгляд.

— Да, в этот раз как-то особо много… — он замялся, словно немного потерявшись между реальностью и сном, — свечей. У нас весь трюм ими забит.

Мужчина на земле свистнул.

— И кому могло понадобиться такое количество?

— Ясно кому, — последовал ответ с палубы. — Продавцу свечей, кому же еще.

— Да, но он-то кому-то будет все это продавать. Смысл заказывать сразу столько? Видимо, кто-то решил устроить небольшой сад свечей — не удивлюсь, не удивлюсь.

— Ну не знаю, — пожал плечами капитан. — По-моему, для сада они слишком красивые.

Мужчина на берегу приоткрыл один из ящиков — внутри оказались аккуратно уложенные толстые свечи очень необычной, вьющейся формы, словно это был не воск вовсе, а застывшие языки жирного пламени. К тому же, все это обильно присыпали позолотой. Что не свеча — то маленький шедевр.

В Златногорске могли учудить и не такое. Для хороших продаж, нужно было сделать товар красивым и необычным настолько, чтобы он отличался от товара десятка других лавочек и магазинчиков, а город этот жил конкуренцией и бесконечными продажами. Любой, даже тот, кто не жил в Златногорске, знал — там всем правит мистическая предпринимательская способность[7], пытаться понять которую себе дороже. Только голову сломаешь.

Когда корабль разгрузили полностью, ящики положили на повозки, запрягли лошадей и погнали в Хрусталию. Дальнейшее приключение коробок не содержит ничего интересного, а потому опускается.

— Ну что, кто будет звонить? — сказала Октава, всматриваясь в Фиолетовую — э, простите, — Фиолетовую с оттенком пурпурного Дверь.

— Стучать, — поправил ее Глиццерин. — Здесь нет звонка…

Шляпс по своему обыкновению любил входить не церемонясь, бесконечно долго зажимая магический звонок или лупя в дверь. Он бы и сделал так, будь это любой другой дом, но только не этот. Даже Диафрагма, не верящего во всякие байки, Фиолетовая Дверь с оттенком пурпурного пугала так сильно, что костлявые и холодные пальцы ужаса успевали дотянуться до самых глубин души, покрыв их инеем страха. А оттого железная и неумолимая рука люминографа, которая при сжатии в кулак превращалась в кувалду и не раз спасала его в молодости, застыла на полпути к двери. И теперь он, как Октава с Глиццерином, просто смотрел на дверь, словно бы пытаясь узреть сквозь нее.

Дом с Фиолетовой Дверью (с оттенком пурпурного, конечно же) ничем не отличался от других в Хрусталии — за исключением, конечно же, пресловутой двери и человека, живущего здесь. В остальном это было такое же высокое и худое строение, кирпичики которого сверкали в солнечном свете. Правда, по стенам дома — по обе стороны от крыльца — вверх завивался плющ, сошедший прямиком с книжных иллюстраций. Жители Хрусталии любили высаживать цветочки на отливах, притом всегда составляли из них разные и чудные композиции, но у дома с Фиолетовой с оттенком пурпурного Дверью была самая настоящая живая мантия — хотя цветы на отливе тоже присутствовали, но по сравнению с плющом они выглядели карликами в замке великана.

Дом этот окружала какая-та странная атмосфера — из тех, что обычно формируются коллективным, нерациональным сознанием. Здание обходили — нет, не за километр, конечно же, но слишком близко старались не подходить, и уж тем более никому не пришло бы в голову подняться на крыльцо, а постучать в Фиолетовую с оттенком пурпурного Дверь было все равно, что самовольно затянуть петлю на шее. Оттого вокруг царила атмосфера пустоты — совсем не страшная, не сулящая оживших мертвецов, а просто очень некомфортная. Эта атмосфера сравнима с той, что появляется, когда тебя приводят в компанию незнакомых людей, а потом выясняется, что ты там младше всех, и тебя просто не замечают, ты становишься мистером целлофаном. Тогда каждый пойманный взгляд ощущается как издевка или насмешка.

Одинокий дом, видимо, ощущал себя так же.

— Ну и долго мы будем просто стоять? — не выдержал Шляпс.

— Не знаю, — пожал Глиццерин плечами. — Пока кто-нибудь не постучит.

— Ну так постучите уже, — заворчал люминограф.

Пиротехник, видимо, понял, что при общении с Диафрагмом нужно пользоваться его же оружием и направлять острие своего языка прямиком на человека в шляпе.

— Так нам-то это зачем, — вздохнул Пшикс. — Вы же хотели сюда прийти, а мы так, за компанию.

Диафрагм побагровел — но быстро понял, что к чему, и даже как-то лукаво улыбнулся.

— Да, действительно, что это я, — пробубнил он. Но в дверь не постучал.

— Стучать-понимать-узнавать! — раздалось из внутреннего кармана.

— Вам не кажется, что он… она… оно начинает разговаривать? — замялся Глиццерин.

Октава же, тем временем, вцепилась взглядом в зеленоватое свечение, которое пробивалось из-под ткани плаща Шляпса. Пшикс заметил это.

— А, точно, — спохватился он. — Я же так и не успел сказать, зачем нам понадобилось идти к Фиолетовой… Фиолетовой с оттенком пурпурного Двери. В общем, все из-за этой штуковины.

— Я думала, до этого мне казалось, что кто-то говорит и что-то светится. Что это такое? — нашла в себе силы девушка.

— В том-то и проблема, что мы не знаем. Но, повторю еще раз, по-моему, оно начинает говорить связно…

— Брыть-говорить-открыть!

— Все, — какая-то пружинка внутри люминографа нагрелась до предела и лопнула, ударив по сознанию. — Гори оно все магическим пламенем.

Диафрагм Шляпс постучал. Момент воистину исторический — никто уже много лет такого не вытворял.

Ответа не последовало.

Люминограф разошелся и постучал еще раз, приложив больше усилий. Это уже тянуло на упоминание в исторической хронике, при этом вынесенное в отдельных учебниках в красную рамку с жирным восклицательным знаком.

— Может, второй раз все-таки не стоило? — забеспокоился пиротехник.

— Я, конечно, в это байку не особо верю, — прошептала Октава Крокодила. — Но мне как-то не по себе…

А потом дверь открылась — что странно, без жуткого скрипа, страшных завываний и холодка.

Свет в коридоре не горел, вот все трое не сразу поняли, кто стоит за дверью — первым делом они опустили голову вниз, услышав «мяу».

На пороге сидел заспанный и в меру упитанный кот — белый с рыжим ухом. Животное лениво рассматривало незваных гостей, явно негодуя из-за того, что ему пришлось проснуться.

Когда глаза Диафрагма, Октавы и Глиццерина привыкли к темноте, они увидели за котом два огромных махровых комка.

— Здрасьте, — сказал ни то кот, ни то комки, ни то кто-то другой. — А, точно, свет.

Щелчок пальцами — и магические лампы в коридоре загорелись.

Огромные махровый комки на поверку оказались не менее огромными и не менее махровыми тапочками, нога в которых утопала, словно в зыбучих песках. У ноги, кстати, было продолжение.

Хозяин дома с Фиолетовой Дверью с оттенком пурпурного холодно смотрел на гостей, а они смотрели на него. И только кот, похоже, никак не интересовался происходящим.

— Эм, ну раз уж барабанили в дверь, то заходите, чего уж там.

Мысли бухли в голове Аллигории Крокодилы размокшим желатином, и голова ее была забита, как обычно, чем попало: с таким же успехом можно готовить пиццу вообще из всего, что есть дома, начиная сахаром и заканчивая рисом. От обилия мыслей, половину из которых можно смело утилизировать, Аллигория вновь слегка отключилась от внешнего мира — и медленно, на минимальной скорости, помешивала чай, глядя в пустоту.

По общему правилу, после обмозгования одной мысли ее место должна занимать другая, свежая, но в случае с Крокодилой это работало по-другому. Обмозгованные мысли налетом оседали на дне сознания, но никуда не уходили. И потому некий вопрос, на который Аллигория ответила себе уже как неделю назад, мог вновь всплыть и присоединиться к мозговому желе размышлений.

Сейчас она вновь думала о предстоящей свадьбе — если быть точным, то о сервировке и расстановке столов, а также о горящем мороженом, про которое так воодушевленно говорил Честер. Это была не свежая мысль, а тот самый осадок, который, казалось, уже осел несколько дней назад, решение нашлось, но теперь он вновь всплыл на поверхность сознания.

Отвлекло мадам Крокодилу дребезжание дверного звонка. С трудом выйдя из своих мыслей — как хорошо поевший медвежонок вылезает из кроличьей норы, — она замотала головой и прощебетала:

— Октава! Открой… — Аллигория осеклась, вспомнив, что дочка ушла гулять. Подняв свое тучное грозовое тело, хозяйка дома поспешила вниз по крученой лестнице. Шаги Крокодилы одиноким эхом отражались от стен слишком просторного дома.

На пороге стоял Честер Чернокниг. Но чтобы понять это, женщине пришлось долго соображать — церемониймейстера загораживало платье на вешалке. И только когда голова Честера выглянула из-за предмета одежды, Крокодила убедилась в присутствии церемониймейстера окончательно.