Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 31)

— Ай-яй-яй, как нехорошо. У вас ничего нет к чаю. Пожалуй, я мало чем могу вам помочь.

Диафрагм Шляпс еле держал себя в руках. Денек выдался непростой, и теперь при каждом втором случае у люминографа появлялось желание либо наворчать на кого-то, либо ударить — Шизанте мог удостоиться и того, и другого, если бы не Октава.

— Вообще-то, — начала рыться в сумке девушка, — у меня есть пирожки с вишней. И булка с корицей…

— Вот, другое дело! — засиял хозяин дома, и его волосы, тоже пребывающие в упорядоченном бардаке, казалось, зашевелились.

Белый Грым Рыжее Ухо раскатисто мяукнул.

— Тс! — шикнул на него Шизанте. — Это не тебе. У тебя целый стол печенья.

Глиццерин и Диафрагм многозначительно переглянулись. Пока что Шизанте не представлял из себя ни абсолютного сумасшедшего, ни жуткого вивисектора, ни мистическую фигуру, живую по ту сторону Фиолетовой с оттенком пурпурного Двери. Он вел себя необычно, чудно резал слова, был не без своих особенных странностей — но у кого этих странностей нет? Тем более, если речь идет о живущей на грани двух миров — идейного и реального — Хрусталии. Тут уж скорее человека без всякой причуды сочли бы странным и подозрительным, а говорить с котом это так, мелочи.

Октава передала выпечку хозяину дома, тот положил ее на столик, разлил чай и расставил чашки.

— Ну и зачем вы пришли, если не в гости? — поинтересовался он, делая глоток. — За мою дверь не так-то любят заходить.

— Просто говорят, что вы…

— Слетел с катушек? — Шизанте перехватил инициативу Пшикса. — Я знаю, что обо мне говорят. Везде волшебники — это нормально. А тут я один. В Хрусталии, в смысле. Тут я вне нормы. К тому же, да, это правда, со мной бывает, хе-хе…

— Вы все-таки сумасшедший? — перебила Октава.

— Ну, в некотором роде.

— Как можно быть сумасшедшим в некотором роде? Человек либо нормальный, либо ненормальный, промежутка не дано, — продолжила размышлять девушка.

— Кроме ваших придирок к выпечке, — заметил люминограф, — пока что все было нормально.

— Увидите. Люминограф, надо полагать? — Шизанте заметил светопарат.

Диафрагм просто кивнул.

— С вас люминка! — заверещал хозяин дома, совершенно изменившись в интонации и манере разговора. — Это за вашу грубость, потому что она никогда еще до хорошего не доводила.

Теперь он не резал фразы, а говорил протяжно, но бодро — будто пластинку голоса поставили на перемотку.

— Я подумаю.

— Снова грубите! Теперь с вас целых две люминки — заодно сделаете одну для Грыма.

— Коты не особо любят, когда их снимают, — неуверенно проговорил люминограф, все еще не привыкнув к смене интонации. Шляпс посмотрел на зверька — тот не показал никаких эмоций, — а потом на Октаву. Девушка пожала плечами.

— Вот видите, — волшебник перешел на прежнюю манеру разговора. — Я говорил, что увидите.

Глиццерин догадался.

— У вас что, — удивился он, — раздвоение личности?

— Не совсем. Я все еще помню про две люминки. Просто у меня очень быстро меняется настроение. И манера речи. Все началось после того, как…

— С удовольствием послушаем в другой раз, — прервал повествование люминограф. Он знал, чем такие фразы заканчиваются — историями на несколько часов, а если учитывать смену настроения Шизанте, то на несколько десятков часов.

— Ведь больше и не зайдете, — холодно парировал хозяин дома.

— Вовсе не… — хотела оправдаться Октава, но не успела.

— Конечно, вы правы. Больше не придем, — Диафрагм решил сказать правду.

— Не буду просить с вас третью люминку за грубость, потому что это грубая правда, а правда компенсирует грубость! — настроение вновь сменилось, и тут же пришло в норму. — Что у вас?

— Сами не знаем, — выдал Глиццерин.

— Ну так покажите, — волшебник вспушил волосы и, не глядя на столик, взял в руки пирожок.

Люминограф молча полез во внутренний карман и извлек колбочку, которая моментально засветилась. Шляпс легонько потряс ее, в ответ получив:

— Аккуратно-трясить-будить!

— Что вы сказали? — поинтересовался Шизанте.

— Не я, — проплавил его Диафрагм. — Оно.

Волшебник принял колбочку в руки и поднес ее близко-близко к глазам, словно небольших очков на нем вовсе не было. Хозяин дома вгляделся в свечение, покрутил сосуд, потряс, еще раз посмотрел и сделал вывод:

— Тут вам поможет только гений.

— И что же? — нахмурился Диафрагм. — Мы пришли по адресу — или нет?

— Вы считаете меня безумцем, — Шизанте вновь переключил настроение и заговорил быстро, но нараспев. — Да и весь город тоже, а значит, я еще лучше гения!

— Это как? — поморщился Глиццерин Пшикс, который с каждым мигом терял нить разговора. К тому же, его уже начало магнитом вновь тянуть к работе, по которой пиротехник за пару часов успел соскучиться так, словно бы десяток лет прожил на необитаемом острове.

Волшебник рассмеялся. Грым спрыгнул с кресла, но, поняв, что тревога была ложной, скаканул обратно.

— Мозгов и у тех, и у других хватает! — принялся объяснять Шизанте. — Но оттого все безумцы и становятся гениями, а все гении — безумцами. Оттого что мозгов и у тех, и у других в избытке, просто безумцу мозги дороги, и он бережет их для себя, а гений раздает направо и налево! Своими я с вами поделюсь, потому что ни до вас, ни после вас, с ними особо ни с кем делиться не приходилось.

— Так что это такое? — Шляпс хотел побыстрее покончить со всем.

— Это — жизнь!

— Я догадался, что оно живое, — нахмурился люминограф.

— Это ведь что-то магическое, да? — предположила Октава.

— Забудьте о магии! — Шизанте пребывал все в том же настроение. — Я же сказал, это жизнь, а не магия, просто жизнь.

— Что-то я совсем не понимаю, — закрутил головой Глиццерин. — Как это — жизнь?

— А вот так! Думаете, откуда берется жизнь?

— Ну, мне думалось… — начал Глиццерин, но Октава ткнула его в бок и покраснела.

— Вам думалось неправильно! Я имею в виду настоящую жизнь, искру жизни, если хотите, сырую жизнь. То, что заставляет жить все другое, точнее, что и есть жизнь — ну, опять же, жизнь в самом прямом смысле.

— Почему оно тогда… разговаривает? — поинтересовалась девушка.

— Как почему? Жизнь это вам не нестабильность, жизнь — это жизнь, и в своем воплощении она живая. Как еще могла воплотиться жизнь? Вот она и разговаривает. Только не особо связно — пока.

— То есть, оно еще заговорит? — обалдел Глиццерин, но его вопрос вытеснился вопросом люминографа.

— Откуда это свалилось на мою голову?

— Вы что, не знаете, откуда берется жизнь? — удивился Шизанте. — Конечно из дыма, в дыме рождается жизнь, дым притягивает ее! Оттуда на вас и свалилось.

Диафрагм вспомнил неудачный поход в театр, вспомнил кучу дыма от пиротехники — и все постепенно стало вставать на свои места.

— Но дым повсюду, — Глиццерин оказался любопытнее всех остальных. — Я вот постоянно с ним работаю… Да и к тому же, все тогда бы уже заметили эти светящиеся… эээ… эту жизнь.

— Наивный! — волшебник все еще пребывал в возбужденном настроении. — Обычно жизнь находит, чем ей стать — или уходит обратно в дым! К тому же, никто никогда не брался изучать жизнь, потому что — а зачем оно надо? С временем и пространством — то же самое. Все кинулись штурмовать законы магии, потому что из нее можно сделать столько всего полезного, а из полезного можно сделать выгоду, философов. Ну а жизнь? Что из нее сделаешь? Фонари — уж точно нет. Мы не можем понять то, что лежит у нас перед носом, но лезем в какие-то космологические дебри.

— То есть, эта… жизнь потом станет чем-то? Человеком? — к рубрике «вопрос-ответ» подключилась Октава.

— Совсем нет, — Шизанте вернулся к другому настроению. — Жизнь либо сразу рождается в чем-то. В сосуде, если хотите. Либо сама по себе. Та, что в дыму — сама по себе.

— То есть, она есть где-то еще? — тут уже не выдержал Шляпс.

Шизанте тяжело вздохнул. Ожидалось переключение настроения, но оно не случилось.