Денис Колиев – Все не я (страница 3)

В ту ночь он не спал до рассвета. Дом шептал, кашлял, поскрипывал, переворачивался всем своим нищим телом. Илья лежал на тахте и слушал, как в каждой комнате люди пытаются притворить свою жизнь чем-то другим: семейным разговором, поздним чаем, ночной работой, шуткой, ссорой, тишиной. Он впервые почувствовал не просто любопытство к чужой неслышности, а обязанность помнить ее. Будто кто-то должен записать, до чего немы бывают люди вплотную друг к другу.

II. Школьный хор

В школе Илья особенно ясно понял, что коллективный голос не складывается из людей, как стена из кирпичей. Он строится наоборот: сначала выдумывают стену, а потом ищут кирпичи подходящего размера. Если какой-то кусок глины не лезет, его обтесывают, пока не станет удобным. Называется это воспитанием, командным духом, общим делом. Слова меняются. Движение одно и то же.

Весной десятого класса в школе решили поставить большой литературно-музыкальный вечер к городской дате, которую никто из учеников не помнил и не считал своей. Директриса говорила о преемственности, об исторической памяти, о том, что молодежь обязана чувствовать плечо эпохи. Илья слушал и думал, что эпоха, если бы у нее было плечо, отшатнулась бы первой. Но вслух ничего не говорил. Он уже умел молчать там, где правда не принесет пользы, а только добавит пены.

Праздник готовили с тем усердием, с каким готовят не нужное никому, но важное для начальства зрелище. Из актового зала вынесли старые глобусы, перекособоченные мольберты, коробки с реквизитом, пахнущие пылью и мышами. Классных руководителей обязали выбрать лучших, ответственных и «представительных». Под последним словом понималось все то же самое, что всегда: не слишком живых, не слишком глупых, не слишком заметных, умеющих держать лицо, когда внутри пусто или смешно. Илья оказался нужен сразу в нескольких местах.

Репетиции шли по вечерам. В актовом зале было душно, сквозняк драл портьеры, пианино рассыпалось в верхних регистрах, а завуч по внеклассной работе, сухая как спичка Тамара Львовна, бегала по проходам и повторяла:

— Выражение лиц! Вы не родственники на вокзале. Вы — молодое поколение.

Хор ставили отдельно. Туда согнали всех, кто более или менее попадал в ноты. Илья петь умел посредственно, но слух у него был точный, поэтому его поставили в средний ряд. Руководила музыкой Полина Михайловна — маленькая женщина с железной прической и лицом человека, который всю жизнь воюет с чужим дыханием. Для нее идеалом был стройный общий звук, без вылезших личных интонаций.

— Не надо чувствовать, — говорила она.

— Надо вести звук. Чувства после.

Илья заметил, что слово «после» у взрослых в таких случаях всегда означает «никогда». После будет экзамен. После будет служба. После будет семья. После будет время для себя. После — это место, куда ссылают все живое, чтобы оно не мешало распорядку.

Хор пел о городе: о реке, о камне, о мужестве предков, о рабочих рассветах. Илья знал эту песню с детства — ее ставили по радио перед какими-то торжественными передачами. Вблизи она звучала еще фальшивее. Каждое слово было слишком готовым. Река в песне несла не воду, а достоинство. Камень означал не мостовую, а характер. Люди назывались сынами, дочерьми, товарищами, созидателями, кем угодно, только не тем, чем они были утром в трамвае или вечером на кухне. Наглаженная речь всегда оскорбляет реальность именно тем, что делает ее благороднее, чем она есть. Не потому, что реальность обязана быть грязной. А потому, что в ней всегда найдется крошка под скатертью, пятно на рукаве, злость в хорошем человеке, подлость в усталом, страх в храбром.

На одной из репетиций Полина Михайловна вдруг остановила хор и ткнула карандашом в Илью:

— Вы, Арсеньев, опять поете отдельно.

— Я пою свою партию.

— Вы поете так, будто думаете.

— А надо?

— Надо как все.

Ребята засмеялись. Смех был не злой, скорее благодарный: им показали нарушителя, и сразу стало ясно, где норма. Илья умолк до конца репетиции. Ему было не обидно. Ему стало скучно. Он понял, что коллектив больше всего ценит не согласие даже, а заранее установленный потолок. Лишний талант раздражает, лишняя глупость смешит, лишняя честность пугает. Все лишнее — угроза устройству.

Семен Игнатьевич, учитель литературы, случайно застал его после репетиции в коридоре у окна. Илья стоял и смотрел во двор на серый мартовский снег, который всегда похож на выдохшийся мел.

— Сбежал из хора? — спросил учитель.

— Меня оставили без голоса.

— Это иногда полезно.

— Кому?

— Тем, кто слишком быстро верит своему слуху.

Илья повернулся к нему. Семен Игнатьевич никогда не разговаривал как педагог. Скорее как человек, который и сам не до конца уверен, что слова помогают, но все же пробует.

— Разве можно верить слуху слишком быстро?

— Можно, — ответил учитель.

— Ты слышишь, что люди говорят не то, что думают. Это нетрудно. Трудно услышать, почему они не могут иначе.

Эта мысль раздражила Илью. Она показалась уступкой слабости, почти оправданием.

— А если могут?

— Тогда еще хуже, — спокойно сказал Семен Игнатьевич.

— Но это встречается реже, чем тебе кажется. Большинство не лжет сознательно. Большинство просто живет среди готовых фраз и берет их на прокат, как пальто в гардеробе.

Учитель ушел, а Илья еще долго стоял у окна. Ему не хотелось признавать правоту старика. Правота, в которой есть милость к другим, всегда труднее голой разоблачительности. Разоблачить легче. Для этого достаточно гордости. А понять без оправдания — нужна выносливость, которую он в себе тогда не находил.

В том же месяце десятиклассников заставили участвовать в конкурсе чтецов. Тема была зыбкая: «Мой голос в истории города». Ученики стонали, смеялись, выменивали друг у друга стихи, искали в районной библиотеке тексты попышнее. Илья хотел отказаться. Но классная сказала:

— Ты у нас умеешь держать паузу.

Эта похвала прозвучала так, словно пауза — разновидность дисциплины.

Он написал свой текст сам. Не о городе-герое, не о славе, не о людях труда. Он написал о дворе, где зимой скрипит снег под ранними шагами дворника; о кухнях, где с утра гремят кружки; о больничном окне, которое видно с трамвайной линии; о слепом настройщике пианино, жившем в соседнем доме; о том, что город слышен прежде, чем виден. Он написал, что любой город узнается не по башням и вывескам, а по тем звукам, которые его жители уже не замечают: как открывают калитку, как матерятся у гаражей, как продавщица повторяет одно и то же слово сотый раз за день и к вечеру оно теряет смысл. Ему казалось: вот она, правда о месте — не герб, а привычный шум, ставший внутренней погодой.

Классная прочла и побледнела.

— Это слишком бытовое.

— А город не бытовой?

— Не ерничай. Здесь нет главного.

— А что главное?

— Дух времени, — сказала она, сама не веря себе.

— Он в трамвае хуже всего пахнет, — ответил Илья.

Его выгнали из кабинета на весь урок. В коридоре он сначала злорадствовал. Потом пришло усталое равнодушие. Он уже начинал понимать, что спорит не с людьми, а с инвентарем. У каждого учреждения есть свой склад готовых слов. С ними нельзя победить, потому что они не живые и потому неуязвимы.

Через два дня его вызвала директриса. Кабинет у нее был широкий, пустой, со стеклянным шкафом, где стояли кубки, которые давно никого не радовали. Директриса говорила мягко, как говорят взрослые, когда хотят подавить без шума.

— Илья, ты способный юноша. Но есть моменты, когда талант должен работать на общее, а не на частное впечатление.

— Разве частное впечатление не из общего состоит?

— Ты опять споришь формулировками.

— Я не спорю. Я спрашиваю.

— Иногда это одно и то же, — сказала она и улыбнулась.

Он вдруг увидел, что улыбка у нее не связана с лицом. Улыбались только губы. Глаза в это время подсчитывали, сколько еще усилий потребует мальчик с неправильной интонацией.

— Зачем вам мой текст, если у вас уже есть нужный?

— Не нужно так ставить вопрос.

— А как нужно?

— Нужно понимать ответственность момента.

Слово «момент» всегда раздражало его своей пустотой. Момент — это такая дыра, куда складывают требования, не желая называть их по имени. Когда человеку говорят об ответственности момента, от него обычно хотят не ответственности, а послушания.

В итоге текст ему заменили. Он вышел на сцену и прочел чужие слова ровно, чисто, без единой ошибки. Публика хлопала. В первом ряду сидели ветераны труда, библиотекарши, методисты, родители. Илья смотрел в зал и чувствовал, как все это проходит сквозь него, не касаясь. Сцена хорошо учит отчуждению: ты произносишь фразы, которые должны волновать, и одновременно замечаешь, что у женщины в третьем ряду сполз чулок, мужчина у стены клюет носом, кто-то шепчет соседке про цены на картошку, а хлопают не тебе, а самой правильности происходящего. Человека на сцене любят только в том случае, если он совпадает с ожиданием.

После выступления к нему подошла одноклассница Лена Гуреева, белокурая девочка с насмешливым ртом.

— А твой текст был лучше, — сказала она.

— Ты не читала.

— Мне Светка из учительской показала. Там хоть люди были.

— А тут?

— Тут — слова.