Денис Колиев – Все не я (страница 5)

Была у нее странная привычка: по воскресеньям она надевала лучшее платье, застегивала брошь с мутным камнем и садилась у окна, не выходя из комнаты. Так сидела часами. Не читала, не шила, не ела семечки. Просто смотрела во двор. Илья однажды не выдержал:

— Вы кого-то ждете?

— Никого.

— Зачем тогда наряжаться?

— Затем, что человек хотя бы себе должен иногда являться не в остатках.

Он подумал и понял: да, это похоже на правду. Люди так легко сваливаются в обноски не только телом, но и душой. Если их никто не ждет, они перестают быть видимыми даже для самих себя.

Когда мать заболевала или бралась за срочный заказ, Илья сидел у Антонины Степановны дольше обычного. Она могла научить его таким вещам, которых не учили дома и тем более в школе: как сушить промокшие ботинки, набив их не газетой, а луковой шелухой, чтобы не воняли; как по звуку кипящей воды определить, пора ли класть гречку; как отличить у человека настоящую тревогу от желания вызвать жалость. Последнее, по ее словам, было самым важным умением.

— Жалость — самый дешевый способ управлять чужими руками, — говорила она.

— Ты это запомни. Помогать надо. Но не всякому плачу верить.

Ее первый муж, тот самый речник с фотографии, утонул весной на притоке, когда тронулся лед. Она сказала это однажды так просто, как сообщают цену на керосин. Илья не сразу поверил, что за такой короткой фразой может стоять целая жизнь.

— Вы его любили?

Антонина Степановна задумалась.

— Я с ним была молода. Это другое.

Он ждал продолжения, но его не последовало. Тогда он спросил:

— А второй?

— Второго я поняла слишком хорошо.

— И что?

— И ничего. Когда понимаешь человека до костей, жить с ним трудно. Пока есть загадка, еще можно приписать ему лучшее. А когда видишь, из чего он сделан, приходится выбирать: или смириться, или уйти.

— Вы ушли?

— Нет. Это он ушел. Слабые мужчины всегда уходят первыми, чтобы сохранить за собой право считать, будто выбрали.

Осенью в коммуналке случился скандал из-за кухни. Скандалы там вспыхивали часто, но этот был затяжной и неприятный. Соседка Зина обвинила Антонину Степановну, что та «занимает общую плиту своими яблочными сушками и вечными кастрюльками». К спору сразу прилипли и другие: кто-то припомнил старый таз, кто-то — место в шкафу, кто-то — очередь к раковине. В общих конфликтах люди всегда несут не ту обиду, с которой пришли, а весь свальный прошлый хлам.

Антонина Степановна стояла посреди кухни с полотенцем на плече и слушала всех подряд. Лицо у нее было такое спокойное, что от этого спокойствия других разносило еще сильнее.

— Ну что вы молчите? — завизжала Зина.

— Вам сказать нечего?

— Есть, — ответила Антонина Степановна.

— Но пока не стоит.

Это только раззадорило. Илья, сидевший в коридоре над тетрадями, слышал, как повышаются голоса, как кто-то хлопнул дверцей буфета, как мать пытается прекратить базар, как вода в чайнике забыла о себе и выкипела. Потом настала тишина. Антонина Степановна наконец заговорила. Тихо. Настолько тихо, что все замолчали, чтобы не пропустить. Вот это он запомнил навсегда: громкость не дает власти, если за ней пусто.

— У вас, Зина, не плита болит, — сказала Антонина Степановна.

— У вас муж третий день не ночует дома, а вы хотите, чтобы кто-нибудь оказался еще более виноват, чем он. У вас, Павел Петрович, не шкаф тесный, а пенсия маленькая. Но пенсию вы ругать не умеете, потому что она без лица. А меня умеете. И у тебя, Лидия, — повернулась она к матери Ильи, — не кухня надоела, а то, что ты уже десять лет ни у кого ничего не просишь и потому думаешь, что остальные тоже должны сами справляться. Не должны. Не умеют.

Никто не ответил сразу. В этом молчании было столько уязвленной правды, что кухня словно стала меньше. Илья сидел, не двигаясь. Он знал: за стеной сейчас все ненавидят Антонину Степановну. Не потому, что она солгала. Наоборот. Потому что сказала каждому не об общем предмете, а о скрытой пружине. На людях это не прощают. На людях готовы терпеть грубость, но не вскрытие.

Вечером он зашел к ней.

— Зачем вы это сделали?

— Что именно?

— Сказали им.

— Они сами спрашивали.

— Но теперь они вас съедят.

— Не съедят. Побоятся.

Она сняла с подоконника яблоко, разрезала и подала ему половину.

— Только не думай, что это счастье.

— Что?

— Видеть. Это не счастье. Это просто неудобная способность.

Эту фразу он тоже потом носил в себе много лет. Она объясняла больше, чем целые книги, которые он прочтет позже. Некоторые люди принимают свою проницательность за заслугу и начинают жить как судьи. Антонина Степановна судить не любила. Она просто не умела притворяться слепой.

Зимой у нее начались сильные боли в ногах. Ходила она и прежде осторожно, будто проверяла пол на верность, а теперь совсем сдала. Мать стала чаще заносить ей суп, а Илья — носить воду и дрова в комнату. Однажды, когда он принес из магазина хлеб и керосин, она сидела на стуле перед раскрытым комодом. На коленях лежали письма, перевязанные тесемкой.

— Будешь читать, — сказала она.

— Глаза ни к черту.

Это были письма первого мужа. С реки. С пристаней. С ремонтных зимовок. Он писал неумело, со смешными запятыми и старомодной нежностью. Писал, как скрипит лед у борта, как в тумане гудит баржа, как на рассвете мокнут рукавицы, если взять железо без перчаток. Илья читал вслух, а Антонина Степановна сидела, поджав губы. Он ждал слез, хотя бы размягчения лица. Ничего. Только когда дошел до фразы «Если вернусь к ледоходу, поставлю тебе новую полку под банки», она вдруг рассмеялась коротко и сердито.

— Полку. Дурак. Я тогда думала, жизнь впереди такая длинная, что можно любить за будущую полку.

Он осторожно спросил:

— А разве нельзя?

— Можно, пока молод. Молодые вообще любят за будущее. Старые — только за то, как человек держит чашку, когда у тебя дрожат руки.

Как-то вечером она попросила достать коробку с верхней полки шкафа. В коробке оказались не деньги, не документы, а аккуратно сложенные мужские вещи: воротничок, ремешок от часов, старая бритва, театральная программка, билет на речной пароход, фотография девочки в темном пальто. Илья удивился.

— Это кто?

— Я.

Он вгляделся и не узнал. Лицо было тоньше, глаза темнее, рот почти веселый.

— Странно.

— Что?

— На вас не похоже.

— Конечно. На молодых никто не похож. Молодость — это обещание, а не лицо.

Она попросила вернуть коробку на место и долго после этого молчала. Потом сказала:

— Не давай никому превращать себя в удобную вещь. Это сначала кажется пустяком. Человек думает: ладно, уступлю тут, промолчу там, сыграю роль здесь. А потом смотрит — и вся жизнь чужими руками выглажена.

— А если иначе нельзя?

— Иначе всегда можно. Просто дороже.

Слово «дороже» прозвучало особенно твердо. Антонина Степановна говорила о нравственных вещах так, будто речь идет о цене дров или сапог. Илью это убеждало сильнее любого пафоса. Когда о совести начинают говорить высоко, в ней сразу чувствуется подделка. Совесть вообще вещь низовая, почти бытовая.

Весной она сломала чашку. Обычная глиняная чашка с синей полоской по краю, из которой пила вечерами чай. Чашка выскользнула у нее из пальцев и раскололась на три крупных осколка. Илья сразу нагнулся, хотел собрать, склеить, хоть чем-то спасти. Антонина Степановна остановила:

— Не надо.