Денис Колиев – Все не я (страница 1)
Денис Колиев
Все не я
ВСЕ НЕ Я
Глава первая. Тонкие стены
I. Дом, где стены знали больше людей
Илья научился слушать раньше, чем говорить толком. Не потому, что был особенно смышленым, а потому, что дом, в котором его принесли из роддома, стоял на сырой улице, как старый шкаф: дверцы не сходились, полки скрипели, а внутри все чужое касалось всего чужого. Там нельзя было чихнуть отдельно от соседей. Там ложка звенела сразу в трех кухнях. Там воду открывали на одном этаже, а ругались из-за этого на другом. Стены были тонкие не по чертежу, а по бедности. Их когда-то обили сухой дранкой, потом заштукатурили, потом снова латали, и каждая латка держала звук как сетка держит рыбу: не совсем, но и не отпускает.
Мать говорила ему: не стой под дверью, дурная привычка. Он не стоял под дверью. Он лежал у стены на узкой тахте и слышал все, что стена считала достойным переноса. Сначала это было без смысла. Кашель соседа. Два удара молотком. Мокрое шуршание тряпки по полу. Чей-то смех, у которого был хвост: смех кончался, хвост еще дергался в штукатурке. Потом из шума стали выделяться слова. Слова приходили не целиком, а кусками, как обрывки газет, которыми затыкают щели. «Опять». «Нечего». «Сама». «Подумаешь». «Плохо слышишь». Последнее он слышал особенно часто. Ему казалось странным, что взрослые говорят о слухе больше, чем пользуются им. Каждый требовал, чтобы его услышали, но никто не собирался слушать.
Мать была швеей на дому и почти всегда работала молча. Не то чтобы ей нечего было сказать; наоборот, в ней, наверное, жило много слов, просто она держала их так же, как держала иглы: в губах, в подушечке для булавок, в коробке из-под карамели. По вечерам она сидела у лампы, вытягивая нить длинным движением, и ее пальцы казались отдельным существом. Пальцы были быстрые, сухие, почти чужие. Лицо у нее в это время становилось ровным, словно она сама себя заштопывала изнутри, чтобы нигде не разошлось. Илья любил смотреть, как ткань проходит под иглой, как куски материи, которые днем были просто тряпками, становятся рукавом, воротником, чужой спиной. Он думал, что, может быть, и с людьми можно так же: если подобрать нитку, прижать края и не торопиться, все сойдется. Потом понял, что ткань честнее человека. У ткани два края, и они не притворяются третьим.
Отец работал часовщиком в мастерской на вокзале. От него всегда пахло металлической пылью, табаком и чем-то еще, чего Илья долго не мог определить. Уже взрослым он понял: так пахнет человек, который все время касается чужого времени. Отец приносил домой крошечные винтики на ладони, будто показывал сыну каких-то тихих насекомых. Он мог час сидеть над открытыми часами и молчать, пока вокруг шипела кастрюля, хлопали форточки, кто-нибудь за стеной бранился из-за соли. Молчание у него было не тяжелое и не мудрое. Просто он не верил в полезность объяснений. Когда мать спрашивала, почему он опять задержался, он отвечал так, словно речь шла не о нем и не о ней, а о погоде на соседней станции: работа, люди, колесо, анкер. Она слышала в этом не ответ, а отговорку. Он, наверное, слышал в ее вопросе не тревогу, а упрек. Между ними стоял воздух, уже занятый чужими голосами, и их слова не доходили.
Однажды ночью Илья проснулся от того, что мать и отец разговаривали шепотом. Шепот — это был самый страшный звук в доме. Крик хотя бы признавал себя криком. Он был прямой, как палка. Шепот всегда значил, что говорят о главном и хотят спрятать главное даже от самих себя. Илья не разбирал фраз. Он слышал только сломанные края: «не могу», «ты всегда», «хватит», «мальчик спит». После этого мать долго сидела на кухне одна. Отец вышел во двор покурить в рубашке и не вернулся до утра. Утром он принес теплый батон и две булочки с маком, словно хлеб мог отменить то, что уже было сказано не словами.
Через неделю отец ушел совсем. Это произошло тихо, почти постыдно. Никакого чемодана, никакой сцены, которую потом можно вспоминать как начало. Он просто перестал жить в доме. Сначала его инструменты исчезли из ящика комода. Потом пропала чашка с отбитыми краями, из которой он пил чай так, словно хотел наказать себя за нетерпение. Потом мать перестала вслушиваться в шаги на лестнице после восьми. Илья еще долго думал, что отец есть где-то в углу жизни, просто не в этой комнате. Так думают дети о вещах, которые исчезают слишком беззвучно: если не было хлопка, значит, предмет не пропал, он просто отодвинулся.
Мать сказала только одно:
— Люди уходят не ногами. Ноги потом.
Он не понял. Но запомнил. Многие ее фразы были как монеты старого чекана: ими нельзя расплатиться сразу, но они долго греют карман и однажды оказываются нужными.
После ухода отца дом стал слышнее. Один молчаливый человек раньше как-то держал часть шума на себе, а теперь все разлилось по стенам. По ночам сосед сверху ходил так, будто мерил шагами какую-то вину. В коридоре кто-то кашлял и отплевывался в газету. На кухне Антонина Степановна из третьей комнаты кипятила белье, и ее алюминиевый бак стонал под крышкой, точно там варили не простыни, а чей-то упрямый характер. У Антонины Степановны были белые, почти прозрачные руки и глаза человека, привыкшего смотреть не на лица, а на остатки после лиц: на пустые тарелки, на забытые пуговицы, на стул, который кто-то отодвинул не так. Она знала обо всех больше, чем следовало бы, и никогда не рассказывала этого прямо. Она подавала сведения как соль: незаметно, кстати, в последний момент.
— Твой отец часов не чинил, — сказала она однажды матери на общей кухне так буднично, словно говорила о погоде.
— Он себя чинил. Такие обычно не чинятся.
Мать не ответила. Только ложкой сняла накипь с бульона так резко, будто сдирала кожу.
Он рос худым, бесцветным мальчиком, которого не замечали до тех пор, пока он не отвечал. Отвечал он неохотно, но метко. В школе это не любили. Дети любят шумных или сильных; взрослые — удобных. А Илья был удобен ровно до того мгновения, пока не спрашивали его мнение. Тогда он вдруг становился не по возрасту прямым. Если он не понял задачу, он говорил, что задача написана плохо. Если учитель истории путал даты, Илья молчал до конца урока, а потом нес учебник и показывал строчку пальцем. Это считали не внимательностью, а характером. Слово «характер» в школе всегда означало будущую неприятность для коллектива.
В первом классе учительница велела детям нарисовать свой дом. Все рисовали фасад: окно, труба, солнце с лучами, дверца, дорожка. Илья нарисовал в разрезе. Комнаты, кухню, коридор, ведро под раковиной, сапоги у стены, пятно сырости над кроватью, соседскую руку с половником, высунувшуюся из другой жизни. Учительница долго смотрела и потом сказала, что так дом не рисуют.
— Почему? — спросил Илья.
— Потому что дом снаружи.
— Снаружи его все видят. А внутри — нет.
Учительница засмеялась не по-доброму. Смех у нее был гладкий, как линейка.
— Значит, надо рисовать то, что видят все.
С годами у него выработалась особая привычка: он слушал не только слова, но и то место, куда они падают. Он различал, когда шутка ударяется в самолюбие, когда просьба стучится в усталость, когда оправдание ложится на уже приготовленную вину, как крышка на кастрюлю. Ему не нравилась эта способность. Она не давала преимущества. Она просто лишала невинности. Другие еще успевали обидеться, возмутиться, разогнаться до скандала, а он уже видел, из какого мусора это собрано. Так подросток однажды понимает устройство фокуса и больше не радуется белому голубю в шляпе. Голубь остается живым, но чудо дохнет сразу.
Мать редко хвалила его. Она вообще мало пользовалась теплыми словами, будто берегла их на случай настоящей зимы. Но иногда вечером, когда он читал вслух, она слушала, не поднимая головы от шитья, и только по замедленному движению иглы можно было понять: ей хорошо. Илья любил читать ей не сказки, а то, где есть ясность. Записки путешественников, рассказы о болезнях растений, статьи о том, как делают стекло. Факты успокаивали мать. В фактах не было просьбы пожалеть, согласиться, восхититься. Факт никому не навязывался. Он просто стоял и занимал место, как ведро с водой. Его можно было обойти, но нельзя было не заметить. Илья рано понял, что людям легче жить среди мнений, чем среди фактов. Мнение согревает, потому что его можно разделить. Факт холоден. Он не ищет товарища.
Однажды в журнале он прочел, что человеческое ухо никогда не перестает слышать полностью: даже во сне мозг отсеивает шум, но не выключает его. Это поразило его не как научная подробность, а как приговор. Значит, человек никогда не отдыхает от мира. Значит, покой — не отсутствие звука, а его бессилие нас тронуть. Он рассказал об этом матери.
Мать отложила иглу и сказала:
— Вот почему к вечеру люди такие злые.
Антонина Степановна любила ставить на подоконник блюдце с подсолнечными семечками и смотреть во двор. Она не подзывала к себе Илью; он сам подходил. С ней было проще, чем с ровесниками. Она не требовала веселости и не путала молчание с глупостью.
— Ты много слушаешь, — сказала она как-то.
— Все много слушают.
— Нет. Все ждут своей очереди говорить. Это не одно и то же.
Он спросил, откуда она знает.