Денис Колиев – Серый хлеб (страница 6)
– Всё сухо. Триста за картридж.
Виктор взял деньги, открыл дверь.
– Бывай.
На площадке руки дрожали. Он спустился, вышел. Мороз ударил в лицо.
* * *
Зарплату не дали третьего. Не дали пятого. Седьмого Игорь Семёнович собрал всех в подвале: город задерживает, обещали до пятнадцатого.
– А если не дадут? – спросил Серёга.
Игорь Семёнович снял печатку, надел.
– Дадут.
На улице Толик курил.
– Сыну ботинки нужны. Зимние. Старые малы. В кроссовках ходит. В декабре.
– Жена говорит – в такси иди. У шурина машина.
– А ты?
– Я только руками умею.
Разошлись. В автобусе Виктор посмотрел баланс: сто двенадцать рублей. Деньги от частных вызовов кончились. Лида вчера принесла с завода не только хлеб, но и пакет муки.
– Списали, – сказала, не глядя ему в глаза.
Он знал, что не списали. Два килограмма. Рублей на восемьдесят. Лида, которая однажды вернулась в магазин отдать лишние десять рублей сдачи, принесла домой ворованную муку. Он ничего не сказал. Только позже, ночью, лежа рядом, подумал, что бедность делает с людьми не то, о чём принято говорить. Не превращает в зверей. Превращает в тех, кто перестаёт удивляться себе.
* * *
Засор на Мира, 15 оказался серьёзный. Два часа на полу с тросом. Руки просили сигарету – пятый день без. Хозяйка стояла над ним, рассказывала про внука в Москве, который не звонит. Наконец пробил.
– Может, покушаешь? Борщ есть.
Не ел с утра.
Борщ был густой, с мясом, сметаной. Белый хлеб – мягкий, из пекарни. Дома – пшёнка на воде.
– Худой ты. Жена не кормит?
– Кормит.
Он ел быстро, стыдясь того, как быстро.
* * *
Вечером Лида сидела на кухне и плакала. Тихо, закрыв лицо руками. Плечи вздрагивали.
– Лида.
Убрала руки. Лицо красное, мокрое.
– Уволили. Сокращение. Линию закрывают. С первого января.
Виктор сел напротив.
– Выходное пособие?
– Оклад. Четырнадцать. В январе.
– Мы справимся.
Она глянула на него и отвернулась.
– Пойду лягу.
Виктор сидел на кухне ещё долго. Потом прошёл в комнату, сел на край дивана, положил руку ей на плечо.
– Не обещай того, чего не можешь, – сказала она в стену.
Он убрал руку. Вышел на кухню. Налил воды, выпил, сел и долго смотрел, как в тёмном окне отражается лампа под потолком.
* * *
На следующий день позвонил Рустаму сам – проверить соединения. Приехал в обед. Всё сухо.
В прихожей – конверт. На тумбочке. Белый, толстый.
– Рустам. Деньги на тумбочке не оставляй.
Рустам глянул на конверт. Взял, сунул в карман.
– Рассеянный стал.
– Бывает.
У двери Рустам задержался, будто хотел что-то сказать. Не сказал. Виктор вышел.
На улице стоял на морозе, снежинки садились на лицо. Потом пошёл к остановке и вдруг выругался – тихо, сквозь зубы. Зачем сказал? Мог промолчать. Рустам бы сам убрал. Или не убрал. Не его дело. А он влез, будто что-то кому-то доказывал. Кому – не знал.
* * *
Вечером была ссора. Первая настоящая за долгое время.
Лида варила пшёнку на воде, без масла – масло кончилось.
– Опять пшёнка.
– А что ты хочешь?
– Ничего.
– Ну и не говори.
Каша была пресная. Тишина натянутая. На столе – серый хлеб, последняя буханка с завода на этой неделе. Лида отломила кусок, жевала медленно.
– Я звонила на биржу. Вакансий нет. Уборщица – двенадцать. Продавец – пятнадцать, но стоять весь день, а у меня спина.
– Пойдёшь продавцом?
– Где ты видел продавца сидя?
– Тебе легко. У тебя работа. А у меня через три недели – ничего.
– Лида, мне тоже не платят.
– Но заплатят. А мне – всё. Двенадцать лет. Каждый день – в четыре утра, автобус, цех, мука, жара. Посмотри на мои руки.
Она протянула ладони вверх. Сухие, красные, трещины, мозоли.
– И что получила? Четырнадцать тысяч выходного.
– Ты хочешь, чтобы я ушёл? – спросил он.