Денис Колиев – Серый хлеб (страница 2)

– Нельзя, – сказала женщина.

Виктор убрал ключ, закончил, открыл воду. Сухо.

– Сколько за буксу?

– Ничего.

– Ну как ничего.

– Ничего.

На улице закурил. Сто пятьдесят рублей. За месяц эти буксы, прокладки и хомуты набегали на полторы-две тысячи. Из двадцати трёх, которые он получал на руки. Лида не знала. Или знала и не говорила.

* * *

Домой вернулся в семь. Лида стояла у плиты. Пахло картошкой и луком.

– Руки мой.

Мыло было хозяйственное, коричневое, кусками с рынка. Виктор тёр руки долго, но запах железа не уходил до конца.

Картошка с тушёнкой. Хлеб – серый, заводской. Лида приносила с работы по буханке в день. Это считалось не воровством, а чем-то вроде традиции. Все брали. Хлеб был свежий, тёплый, с плотной коркой. Виктор каждый вечер резал его так осторожно, будто буханка стоила больше, чем стоила на самом деле.

– Как день? – спросила Лида.

– Нормально. Шесть заявок.

– Канализация была?

– Была.

– Куртку в стирку кинь.

Ели молча. Телевизор работал без звука – Лида включала его для фона. На экране кто-то шевелил губами, за спиной у него мигала карта с цифрами.

После ужина Лида мыла посуду, Виктор сидел на диване и нажимал кнопки на телефоне – время, дата, заряд. Листать было нечего, но руки должны были чем-то заниматься.

– Витя.

– Что.

– Кран почини.

Она стояла в дверном проёме, вытирая руки полотенцем с вышитыми петухами – от матери.

– Завтра.

– Ты каждый день говоришь «завтра».

– Значит, завтра наступит.

Не улыбнулась. Ушла в комнату. Скрипнул диван, зашуршало одеяло. Кран капал.

Виктор посидел ещё минуту. Встал, достал прокладку и ключ, перекрыл воду, открутил, заменил, собрал, открыл, проверил. Тишина.

Выключил свет на кухне, прошёл в комнату. Лида лежала лицом к стене. Он лёг рядом, не раздеваясь, только снял ботинки. Потолок был белый, с трещиной в углу, похожей на реку на карте.

– Починил? – спросила Лида в темноте.

– Починил.

Через минуту её рука нашла его руку и сжала – коротко, сухо. И отпустила.

* * *

Суббота. Виктор проснулся в семь – тело не умело дольше. Лида спала. На кухне он поставил чайник из «Фикс Прайса», пластиковый, с трещиной на ручке, замотанной изолентой. Вода пахла пластмассой, но они привыкли.

Во дворе было тише, пустее. Женщина с кривоногой собакой шла вдоль гаражей, снег подтаял за ночь и снова подмёрз, покрылся коркой. На холодильнике висел список, прижатый магнитом. Лидин почерк: картошка 3 кг, лук 1 кг, морковь, масло подс., сахар, чай (чёрный, не зелёный), яйца 10 шт. Внизу, мельче: если будут дешёвые яблоки.

Виктор сложил листок. Лида любила яблоки – зелёные, кислые, «семеренко». Раньше он покупал ей килограмм, два; она ела вечером на диване, сок тёк по подбородку, она вытирала его тыльной стороной ладони.

Рынок был в пятнадцати минутах ходьбы. Бетонный, под лампами дневного света, от которых всё делалось мертвенно-синим. Картошку он взял у бабки в конце ряда, лук – у таджика, который не обвешивал. Яблок дешёвых не было. Сто двадцать за кило, мелкие, с тёмными пятнами. Взял килограмм.

Дома Лида уже встала, пила чай. Волосы в хвост, лицо ещё не проснувшееся.

– Всё по списку?

– Всё.

Он положил яблоки на стол.

– Я же написала – если дешёвые.

– Сто двадцать.

– Это не дешёвые.

– Других не было.

Она взяла яблоко, повертела, понюхала. Положила обратно.

– Ладно.

Лида резала лук. Нож стучал по доске быстро и ровно. Руки у неё были сухие, красные, с трещинками на сгибах пальцев. Зимой это делалось сильнее – вода, мука, хлорка. На ночь она мазала руки кремом в жёлтом тюбике. Крем пах аптекой.

* * *

После обеда Виктор вышел на балкон. Там стояли банки с огурцами и помидорами – Лида закатывала летом у подруги Тамары, стул без спинки, ведро с тряпками, лыжи, которыми не пользовались лет десять. Сел, закурил.

Двор, гаражи, за ними полоса берёзового леса, зимой похожего на чёрные трещины по белому. Завтра воскресенье, в понедельник – снова заявки. Чужие краны, чужие батареи, чужие трубы. Серёга-электрик говорил: вот уеду на вахту, на Север, там платят. Не уезжал. Толик-плотник говорил: вот сын вырастет, поможет. Сыну было четыре. У Виктора не было «вот». Была квартира, Лида, сумка с инструментом.

Сигарета догорела. Поясница ныла – грыжа, ещё с завода. Врач когда-то сказал: беречь. Виктор берёг как умел – старался не думать, пока не заболит по-настоящему.

В комнате Лида вязала шарф – серый, из дешёвой пряжи, медленно, путая петли. Шарф для него. Его старый протёрся на сгибе, и Лида ничего не сказала, а через неделю купила пряжу.

– Чай будешь? – спросил он.

– Налей.

Холодильник «Бирюса» гудел как трансформатор. Внутри – кастрюля с супом, масло, полбанки тушёнки, яйца, молоко с прищепкой. Почти пустой кетчуп Лида выдавливала, разрезая тюбик ножницами.

Налил два чая. Лида взяла кружку, не отрываясь от спиц. Белая кружка с надписью «Лучшей маме» была куплена случайно на распродаже. Лида пила из неё каждый день. Виктор ни разу не спросил почему.

* * *

Вечером пришёл Геннадий Палыч – по субботам он заходил на полчаса, выпить чаю. Говорил в основном он, Виктор слушал. Лида уходила в комнату.

Палыч обхватил кружку обеими руками – большими, узловатыми, натруженными сорока годами у станков.

– Слышал, Петровых с первого выселяют?

– Нет.

– За долги. Три года не платили.

– Трое детей у них.

– Четверо. Последний в сентябре.