Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 9)

Голицын смотрел на него несколько мгновений — так долго, что Виктору показалось, будто сердце остановилось, — потом кивнул.

— Хорошо. Приступайте. Матвей Иванович, покажите господину Шумилову каталоги. И принесите ещё кофе.

Виктор перевёл дыхание.

***

Работа в библиотеке заняла следующие три часа. Матвей Иванович, оказавшийся толковым и немногословным помощником, принёс стопку старых каталогов — писанных на голландской бумаге, в кожаных переплётах с медными застёжками, — и оставил Виктора одного. Тот принялся за разбор, и вскоре его захватило привычное чувство исследовательского азарта.

Собрание действительно было великолепным. Труды по истории, юриспруденции, философии. Латинские авторы, французские энциклопедисты, немецкие правоведы. Пуфендорф и Гроций, Лейбниц и Локк, Бэкон и Монтень. Книги на греческом и древнееврейском. Рукописи — византийские хроники в переводах, русские летописи, богословские трактаты. Здесь была целая стена, посвящённая государственному праву. Кстати, именно на неё, как заметил Виктор, чаще всего падал взгляд хозяина библиотеки. Хозяин дома активно интересовался законами.

Он работал быстро, обладая навыком, который дают годы архивных изысканий: книга за книгой, шифр за шифром, пометка в описи. Но при этом он не забывал слушать и смотреть. В библиотеку то и дело заходили люди — не только Матвей Иванович, но и другие. Один раз заглянул молодой человек в мундире Семёновского полка — племянник князя, Василий Владимирович, — но, увидев чужого, тут же вышел и закрыл дверь. Ещё через час, когда Виктор разбирал нижний ярус у окна, дверь отворилась снова, и на пороге появился незнакомец, ради которого, как чуял Виктор, он сюда и был послан.

Человек лет пятидесяти, сухощавый, в тёмном немецком платье — без парика, с редкими волосами, зачёсанными набок, — с кожаным портфелем под мышкой и выражением лица, которое Виктор определил бы как «профессорское неодобрение». Именно таким он и представлял себе немецкого законника Беккера.

Незнакомец осмотрел зал, заметил Виктора, чуть нахмурился, но ничего не сказал и прошёл в дальний угол, где стоял стол с бумагами. Там он сел, раскрыл портфель, вынул несколько листов и принялся что-то писать. Виктор, оставаясь на своём месте, не сводил с него остарожного взгляда.

Прошло около четверти часа. В библиотеку вошёл сам князь Дмитрий Михайлович. Он прямиком направился сразу к немцу. Они заговорили естественно по-немецки — негромко, но Виктор, знавший язык достаточно, чтобы читать научные статьи, общий смысл всё же улавливал.

— проект почти готов, — говорил Беккер, раскладывая листы. — Я изложил основные положения так, как обсуждали в прошлый четверг. Власть монарха ограничивается в трёх пунктах: объявление войны и заключение мира, введение новых податей, назначение высших чинов. Всё это переходит к Совету.

— К Верховному Тайному Совету, — поправил его Голицын.

— Да, к Верховному Тайному Совету. Без его согласия ни одно из этих действий не будет иметь законной силы. Кроме того, монарх не вправе казнить дворянина без суда и лишать его имения без доказанной вины. Это пункт четвёртый.

Голицын взял лист, пробежал глазами.

— Хорошо. Но необходимо добавить пункт о престолонаследии. Монарх не может назначать наследника по своей воле. Это должно решаться с согласия Совета.

— Это пункт пятый, — кивнул Беккер. — Я учту.

Виктор замер, делая вид, что изучает переплёт старинного Евангелия. Верховный Тайный Совет. Ограничение власти монарха. «Кондиции», которые в реальной истории будут предложены Анне Иоанновне в 1730 году после смерти Петра II. Но здесь, сейчас, Голицын готовит этот проект ещё при живом, хотя и умирающем, Петре. Для кого? Для Екатерины? Для Петра Алексеевича? Или, может быть, для себя — как условие, на котором он готов поддержать того или иного претендента на престол?

— Когда проект будет готов полностью? — спросил Голицын.

— Через неделю.

— Хорошо. Тогда и обсудим. А теперь идёмте обедать, господин Беккер. И вы, господин Шумилов, прошу к столу.

Виктор вздрогнул. Голицын смотрел прямо на него — и в его глазах мелькало что-то, похожее на усмешку. Неужели заметил? Или просто приглашает из вежливости?

— Благодарю, ваше сиятельство, — произнёс он, откладывая Евангелие. — Вы очень любезны.

***

Обед подали в малой столовой — такой же скромной, как и всё в этом доме, но с хорошим вкусом. Дубовый стол, фаянсовая посуда, серебряные приборы. Подавали уху из судака, варёную телятину с солёными огурцами, пироги, яблочный взвар. За стол сели четверо: сам князь Дмитрий Михайлович, Матвей Иванович, господин Беккер ну и Шумилов он же Виктор. Последний, всё ещё теряясь кто он есть на самом деле, держался настороженно, но старался есть с аппетитом. Наверняка голодный архивариус вызовет больше подозрений, чем обедающий с удовольствием.

Голицын за столом был более разговорчивее, чем в библиотеке. Расспрашивал о Москве, о Разрядном приказе, о том, какие книги сейчас в ходу у московской знати. Потом неожиданно повернул тему:

— А вы, Иван Григорьевич, ведь, говорят, у светлейшего князя Меншикова бывали?

Виктор чуть не поперхнулся ухой.

— Бывал, — ответил он, вытирая губы салфеткой, чтобы скрыть секундную заминку. — По делам канцелярии. Сверял описи по новгородским вотчинам.

— Понимаю. — Голицын отпил взвара. — Светлейший — человек хозяйственный. Любит, чтобы всё было учтено.

В этом «любит, чтобы всё было учтено» Виктору послышалась нескрываемая ирония. Князь Дмитрий, кажется, отлично понимал, что Меншиков учитывает не только свои доходы, но и чужие слабости.

— Скажите, Иван Григорьевич, — продолжал Голицын, и тон его стал мягче, доверительнее, — а вам никогда не казалось, что Россия сейчас находится на перепутье? Что старые формы правления уже не годятся, а новые ещё не родились?

Это был опасный разговор. Архивариус из Разрядного приказа не должен обсуждать с тайным советником вопросы государственного устройства. Но и отмалчиваться нельзя. Голицын точно проверяет его — не формально, а по существу.

— Казалось, — ответил Виктор, тщательно подбирая слова. — Всякий, кто имеет дело с бумагами, видит, сколь многое зависит от воли одного человека. Когда человек этот мудр и силён — система работает. Когда слабеет — даёт сбои. Сейчас

Он осёкся.

— Договаривайте, — мягко поощрил Голицын.

— Сейчас меня тревожит будущее, ваше сиятельство, — произнёс Виктор, встречая его взгляд. — Государь болен. А престолонаследие неясно. Если начнётся смута, все наши бумаги, описи и реестры полетят в пропасть.

Голицын чуть наклонил голову, обдумывая услышанное. Беккер замер с вилкой в руке. Даже Матвей Иванович, до того молчавший, поднял глаза.

— Вы правы, — негромко сказал Голицын. — Именно поэтому я сейчас и работаю над тем, чтобы смуты не было. — Он помедлил. — Вы историк, архивариус. Вы знаете, сколько раз Россия страдала от произвола. Я хочу, чтобы в будущем произвол стал невозможен. Понимаете?

— Понимаю, — спокойно ответил Виктор.

И он действительно понимал. Голицын был не интриганом в обычном смысле этого слова. Он был идеалистом — тем более опасным, что его идеализм опирался на знание законов и истории. Он хотел ограничить самодержавие — не ради личной власти, как Меншиков, а ради того, что считал общим благом. И если его проект будет принят, Россия может пойти совершенно иным путём.

Но пойдёт ли? В реальной истории «кондиции» провалились. Анна Иоанновна их разорвала, а Голицын умер в опале. Здесь же всё может сложиться иначе — если Меншиков переиграет Голицына сейчас.

За столом возникла пауза. Голицын допил взвар и поднялся.

— Что ж, благодарю за беседу, Иван Григорьевич. Возвращайтесь к работе, если желаете. А нам с господином Беккером пора вернуться к нашим бумагам.

Аудиенция была окончена.

***

До вечера Виктор перебирал книги и размышлял. К шести часам он составил черновик описи, разложил книги по разделам и попрощался с Матвеем Ивановичем.

— Придёте завтра? — спросил тот.

— Если позволит князь.

— Князь велел вас ждать. Работы много.

«Значит, я им ещё нужен, — подумал Виктор. — Или они хотят держать меня под присмотром».

Уже в санях, по дороге на Васильевский, он сопоставлял услышанное. Голицын готовит конституционный проект — те самые «кондиции», которые должны ограничить власть монарха. Проект почти готов. Немец Беккер — явно опытный юрист, возможно, из Гёттингена, как упоминал Меншиков. Князь Дмитрий ведёт двойную игру. Внешне он лоялен Екатерине и Совету, а на деле готовит почву для переворота — не военного, а юридического.

Но как он собирается проводить «кондиции» через Верховный Тайный Совет? Кто его союзники? Долгорукие? Вряд ли: они с Голицыными никогда не ладили. Скорее, князь Дмитрий рассчитывает на поддержку старой московской аристократии и на то, что Меншиков, занятый борьбой за престол, упустит бумажную войну.

Что ж, этого Меншиков не упустит. Теперь, когда у Шумилова есть доказательства, светлейший получит всё, что нужно для удара.

Вечером, в особняке на Васильевском, он подробно доложил Меншикову об увиденном и услышанном. Князь слушал, стоя у окна. Сумерки сгущались над Невой, и лицо Светлейшего было неподвижным, как гипсовая маска.

— «Кондиции», — повторил он задумчиво. — Значит, Голицын хочет связать государя по рукам и ногам. А сам через Совет будет вертеть страной как захочет. Умно Очень умно. Но ничего не выйдет!