Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 10)

— Что прикажете делать Ваша Светлость?

Меншиков отвернулся от окна и глянул на Виктора тяжёлым взглядом.

— Пока ничего. Ходи к нему, втирайся в доверие. Узнай, кто ещё посвящён в этот проект. И жди моего приказа. — Он помолчал. — И вот что Завтра — двадцать седьмое. Государь умирает. Я это знаю. Когда это случится — начнётся главное. Будь готов в любой час к любой ситуации.

— Я готов!

— Молодец. Теперь иди. И запомни — Голицын тебя проверяет! Он наверняка не поверил ни одному твоему слову. У него нюх, как у старого лиса. Будь осторожен

Виктор поклонился и вышел.

В своей комнате он сел и сделал запись в дневник:

«26 января. Был у Голицыных. Работал в библиотеке. Слышал разговор с Беккером: готовят кондиции — ограничение самодержавия через Верховный Тайный Совет. Пять пунктов, включая престолонаследие. Голицын умён и опасен. Проверял меня и кажется, не поверил.. Меншиков приказал продолжать внедрение. Государь умирает. Счёт уже идёт на дни».

Он перечитал написанное и почему то подумал о Варваре

Виктор-Шумилов задул лампу и лёг в кровать. Он устал, но сон не шёл: перед глазами стояло лицо Голицына — умное, спокойное, с той особой печальной усмешкой, которая бывает у людей, знающих больше, чем говорят.

В голову пришла мысль: «Если я ошибусь, меня убьют. Не Меншиков — так Голицын. Не Голицын — так Долгорукие. Не Долгорукие — так случайность. Здесь, в этом времени, жизнь хрупка. Один неверный шаг, и она прервётся навсегда».

И всё же... всё же он чувствовал странное воодушевление. Он был внутри истории — не снаружи, не за архивным столом, а внутри. И пока он внутри, он может на неё влиять.

Глава 5. Затишье перед бурей

27 января 1725 года. Санкт-Петербург. За день до смерти императора.

Двадцать седьмое января началось не так, как предыдущие дни. Не было солнечных лучей, что пробиваются сквозь окна, не было мерного скрипа половиц под шагами слуг. Вместо этого утро пришло серым, тяжёлым, словно на город опустилась плотная, непроницаемая завеса облаков. Тишина в особняке Меншикова стояла такая глубокая, точно весь дом затаил дыхание.

Иван Шумилов проснулся от этой тишины. Он лежал в постели, глядя в потолок, и чувствовал нечто странное — не тревогу даже, а больше похоже на пустоту под ложечкой, то самое ощущение, которое бывает, когда долго ждёшь неизбежного и оно наконец подступает вплотную. Он сел, спустил ноги на холодный пол, плеснул в лицо ледяной воды из кувшина и выглянул в окно. За окном ничего не изменилось. Всё те же заснеженные крыши, тот же шпиль собора, тот же дым из труб. Но что-то неуловимо переменилось в самой атмосфере. Воздух стал плотнее, звуки — глуше, и даже воробьи, обычно копошившиеся в кормушке у кухни, куда-то исчезли.

Он одевался медленно, тщательно, словно готовился не к очередному дню, а к решающему сражению. Тёмно-синий камзол, который он надевал на малый приём, был аккуратно сложен на стуле. Шумилов встряхнул его, проверил, не осталось ли пятен, повязал свежий шейный платок. Застёгивая пуговицы, он мысленно повторял всё, что знал о сегодняшнем дне. По историческим источникам, 27 января Пётр ещё был жив, хотя и находился в крайне тяжёлом состоянии. Он исповедался в третий раз за время болезни несколько раз терял сознание. Во дворце собирались ближайшие сподвижники. Меншиков почти не покидал покоев императрицы. Именно в этот день, по некоторым историческим свидетельствам, Екатерина окончательно решилась бороться за престол — или, вернее, её убедили в неизбежности этой борьбы.

В реальной истории всё это уже случилось три столетия назад. Но здесь оно только начиналось.

Он спустился в людскую, где обычно завтракали приближённые слуги и мелкие чиновники. Здесь было необычно многолюдно для столь раннего часа. Повар хлопотал у печи. Движения его были нервными, суетливыми. Дворецкий, пожилой немец по фамилии Шталь, расхаживал взад-вперёд, отдавая приказания. Несколько офицеров в зелёных мундирах, которых Виктор прежде не видел, сидели за дальним столом и негромко переговаривались. При появлении незнакомца они замолчали и оглядели его с тем особым цепким вниманием, какое военные проявляют к тем, кто не носит их мундира.

— Доброе утро, — произнёс Виктор, занимая свободное место. Ему подвинули краюху ржаного хлеба и кружку горячего взвара. Шумилов моментально принялся за еду, стараясь не выдать внутреннего напряжения.

— Князь уехал затемно, — негромко сообщил Шталь, наклоняясь к его уху. — Велел передать, что вернётся к полудню. Вас просили дожидаться.

— Хорошо. Что слышно из дворца?

Шталь пожал плечами, но в этом движении было больше знания, чем он хотел показать.

— Говорят, государю хуже. С ночи кровь пошла горлом. Лекарь Блюментрост не отходит от постели. Государыня никого не принимает.

Он помедлил и добавил совсем тихо:

— Говорят, государь исповедался перед архиепископом. Это плохой знак.

За дальним столом офицеры снова заговорили, и Виктор напряг слух, стараясь уловить обрывки фраз. Они обсуждали не столько здоровье государя, сколько возможные последствия его смерти. Полк, кажется, готовился к выступлению Один из офицеров упоминал, что гвардия получила приказ быть в полной боевой готовности, другой сетовал на нехватку патронов, третий — на то, что преображенцев могут послать к Зимнему дворцу в любой час.

«Значит, уже началось, — подумал Виктор. — Сейчас невидимые нити натягиваются между дворцами и казармами, и скоро они зазвенят».

Доев хлеб и допив взвар, он поднялся в свою комнату и провёл следующие несколько часов за чтением бумаг. Точнее — делал вид, что читает. На самом деле он обдумывал ситуацию.

За прошедшие дни он многое узнал. Долгорукие подкупают солдат и готовят аресты. Голицыны разрабатывают конституционный проект и тоже связаны с недовольными в гвардии. Человек в капюшоне координирует действия заговорщиков. Щепотьев — сержант, говоривший о «порядке» и «России» — возможно, двойной агент. Козлов — вероятный враг. И на всём этом фоне — смертельно больной император, не оставивший наследника.

История, которую Виктор изучал по книгам, была готова повториться. Но теперь он был не зрителем. Теперь он мог вмешаться.

Вопрос был в том, как именно нужно вмешатсья...

Он достал из потайного отделения шкафа дневник и записал несколько строк, которые пришли ему в голову:

«27 января. Утро. Государю хуже. Слухи о кровотечении. Меншиков при дворе. Я в доме, жду приказаний. Что я знаю: завтра Пётр умрёт. Послезавтра начнётся схватка. Меншиков победит в этой схватке, но через два года падёт. Как этого избежать? Как переиграть не только врагов, но и саму историю?»

Он перечитал написанное и подчеркнул последнюю фразу. Переиграть историю — вот в чём была его задача. Но для этого нужно не просто знать будущее. Нужно быть умнее, чем он был до сих пор.

***

К полудню в особняке наконец послышалось движение. За окнами, выходившими во двор, застучали копыта, заскрипели сани. Слуги забегали, поправляя ливреи. Иван Григорьевич выглянул в окно и увидел, как из саней грузно выбирается Меншиков — в тяжёлой бобровой шубе, с лицом, серым от усталости. Князь не оглянулся по сторонам, даже не бросил привычного резкого слова слугам, он просто прошёл в дом тяжёлой, размашистой походкой, и уже по одной этой походке было видно: он не спал если не всю ночь, то большую её часть.

Через несколько минут Волков постучал в дверь Виктора.

— Князь зовёт. Немедленно.

В кабинете Меншикова было полутемно. Шторы зачем-то задёрнуты, а в углу горели только две свечи. Сам светлейший стоял у окна, спиной к вошедшему, и, кажется, даже не обернулся, когда дверь отворилась.

— Дверь, — бросил он глухо.

Виктор притворил за собой створку и остался у порога, ожидая.

— Был у государя. — Меншиков повернулся, и Виктор увидел его лицо. Оно осунулось за одну ночь: под глазами залегли тени, щёки впали, а кожа приобрела тот сероватый оттенок, какой бывает у людей, не спавших несколько суток. Но глаза остались прежними — цепкими, живыми, волчьими. — Соборовали сегодня ночью. Архиепископ сам причащал. Кровь горлом шла — едва остановили. Государь в сознании, но слаб. Блюментрост говорит — отёк лёгких, может, до завтра не дотянет.

Он замалчал и прошёлся по комнате. Скрип половиц под каблуками был единственным звуком в тишине.

— Спрашивал я у государя о наследнике, — продолжил он глухо. — Молчит. То ли не в силах слова сказать, то ли не решил, то ли то ли решил, да не нам, червям, объявлять. На столе у него бумага лежала, чистая. Перо в чернильнице. А надписи нет. Так и лежит

Он остановился и упёрся взглядом в Виктора.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил Виктор. — Если государь не назначит наследника, начнётся борьба между теми, кто претендует на престол. И победит тот, у кого больше силы.

— Именно. — Меншиков подошёл ближе, и Виктор физически ощутил исходившую от него тяжёлую, сдерживаемую энергию. — У Долгоруких уже готовы списки тех, кого арестовать в первую ночь после смерти. У Голицыных — их проклятые «кондиции», проект, который они хотят навязать Совету. У Толстого и Апраксина — свои расчёты. Первый за Екатерину, но ждёт у моря погоды, а второй колеблется и может уйти к той стороне, которая покажется ему сильнее. А у меня — только гвардия. Да ещё — ты.