Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 12)

— Вы выглядите усталым, — заметила Варвара, протягивая ему чашку. — И встревоженным.

— Деньбыл долгим а вечер ещё дольше...

— Как у всех нас. — Она помолчала, размешивая мёд в своей чашке. — Я слышала о государе. Мне жаль.

— Жаль? — переспросил Виктор, не скрывая лёгкого удивления. — Вы говорите об этом так, будто речь не об императоре, а о родственнике.

— А вы полагаете, придворные не могут испытывать человеческих чувств? — Варвара чуть приподняла бровь. — Я выросла при дворе. Я видела Петра Алексеевича и в гневе, и в милости, и в болезни. Он был жесток, порой беспощаден, но он был велик. Таких людей мало, и их уход — всегда потеря.

— Он ещё жив.

— Но уже ничем не управляет. И все это знают. Именно поэтому сейчас и плетутся все эти интриги. — Она поставила чашку на стол. — Светлейший просил передать вам кое-что. Держите.

Она протянула ему небольшой, запечатанный сургучом конверт. Печать была меншиковская: двуглавый орёл и подпись «А.М.» Виктор вскрыл конверт и развернул короткую записку:

«Бутурлин с нами окончательно. Апраксин колеблется, но, судя по всему, тоже будет с нами. Остерман выжидает. Толстой — за Екатерину. Главная угроза — Долгорукие. Завтра быть готовым в любой час. Жди приказа».

Подписи не было — только знакомый почерк Волкова. Он писал записку за князя.

— Вы читали? — спросил Виктор, поднимая взгляд.

— Нет. Князь доверяет мне только то, что я должна знать. А это — не для моих глаз. Я только посредник и фрейлина при дворе.

Виктор кивнул, пряча записку за пазуху. Он заметил, что в словах Варвары сквозила некая горечь — может быть, от того, что ей не доверяют полностью даже в собственном кругу. Или от того, что она, умная и способная женщина, вынуждена оставаться на вторых ролях.

— Вы говорили вчера, что хотели бы меня разгадать, — произнёс он осторожно. — Продвинулись в этом?

Она тихо рассмеялась.

— Вы переходите в наступление? Хорошо. Я скажу вам то, что думаю. — Она немного помолчала, и её серые глаза встретились с его взглядом. — Вы не тот, за кого себя выдаёте. Это очевидно. Вы говорите как человек, привыкший к науке, а не к канцелярским бумагам. Вы знаете вещи, которых простой подканцелярист знать не может. И вы появились из неоткуда — точнее, из монастырской кельи, откуда обычные люди не возвращаются с такими ясными глазами и таким острым умом. Я не знаю, кто вы на самом деле. Но я знаю, что вы не предатель.

Виктор молчал, и она продолжила:

— Князь Александр Данилович доверяет вам — а он не доверяет никому. Уже одно это говорит в вашу пользу. Даже не знаю чем вызвано такое довериеНо я бы хотела, Иван Григорьевич, однажды услышать от вас правду. Не для того, чтобы рассказать её другим, а для того, чтобы понять.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Когда-нибудь, — тихо произнёс Виктор, — я расскажу вам всё. Но не сейчас. Сейчас я могу сказать одно: я здесь не для того, чтобы вредить. Я здесь для того, чтобы помочь. Не Меншикову даже. Помочь этому времени. Помочь России не погрузиться в хаос.

Варвара долго смотрела на него, не произнося ни слова. Потом чуть заметно кивнула — не в знак согласия, а в знак того, что она принимает этот ответ.

— Я помогу вам, — сказала она наконец. — Ради России. И ради князя. Потому что завтра, когда всё решится, у него может не остаться никого, кто скажет ему правду. А вы, кажется, умеете говорить правду. Или что-то очень на неё похожее.

Она поднялась и подошла к небольшому секретеру, стоявшему в углу. Выдвинула ящик и извлекла оттуда листок бумаги, сложенный вдвое.

— Это список людей, которым князь может доверять завтра, — сказала она, протягивая листок Виктору. — Он составлен мною, не Волковым и не князем. Здесь те, кто точно будет на нашей стороне. Посмотрите.

Виктор развернул листок и пробежал его глазами. Почерк Варвары был мелким, но удивительно чётким — так пишут люди, привыкшие к аккуратной работе. Список включал около двадцати фамилий — офицеров, чиновников, нескольких иностранных резидентов. Рядом с фамилиями стояли пометки: «верен», «сомневается, но склонится», «полезен для связи с гвардией».

— Вы рискуете, передавая мне это — заметил он.

— Я рискую с того дня, как стала свояченицей Меншикова, — спокойно ответила Варвара. — Здесь, при дворе, риск — это воздух. Без него невозможно дышать.

Шумилов сложил листок и спрятал его.

— Завтра, — произнёс он, — постарайтесь быть при императрице. Если начнётся смута, у Зимнего может быть опасно.

— А вы где будете?

— Там, где прикажет светлейший. Вероятно, при гвардии.

— Будьте осторожны. — Она впервые за весь вечер дотронулась до его руки, легко, едва ощутимо, но этого касания было достаточно, чтобы внутри у Виктора что-то сжалось.

— Постараюсь, — ответил он.

И вышел в туманную ночь

***

Когда Шумилов добрался до особняка на Васильевском, было уже далеко за полночь. Слуги почти все разошлись, только старый Шталь дремал в приёмной, и Волков, как всегда, бодрствовал. Секретарь встретил Виктора у дверей кабинета.

— Ну, что нового?

— Голицын где-то встречался с союзниками. Человек в капюшоне ждёт его до полуночи в доме. Наверное очень важный разговор Я узнал достаточно, чтобы считать, что завтра они попытаются провести «кондиции» сразу после смерти государя если такое произойдёт... Они готовы действовать и настроены действовать. У них есть свой человек в Преображенском полку. И ещё один в самом дворце.

Волков выслушал, не перебивая, и его худое лицо осталось бесстрастным.

— Это всё?

— Варвара Михайловна передала мне список надёжных людей. Я передаю его вам.

Он протянул записку, но Волков покачал головой.

— Нет. Это она вам дала. Оставьте при себе. Завтра, возможно, только вы и сможете этим воспользоваться.

— Что вы имеете в виду?

Волков помолчал, потом негромко произнёс:

— Я имею в виду, Шумилов, что государь умирает. Остались часы И завтра всё изменится. Идите к себе. Поспите, если сможете. Завтра с утра князь ждёт вас в кабинете.

Шумилов кивнул и поднялся к себе в комнату. Однако спать он не лёг. Достал дневник и, при свече, дрожащей от сквозняка, записал:

«27 января, ночь. Сегодня я стоял рядом с Варварой. Я получил список верных людей. Я узнал, что завтра заговорщики скорее всего попытаются предъявить кондиции. Я знаю, что Пётр умрёт завтра. Я не знаю только одного: смогу ли я изменить то, что уже написано в книгах истории. Но я попытаюсь».

Он перечитал запись, задул свечу и лёг на кровать, глядя в тёмный потолок.

История, которую он знал, подходила к концу. Новая история ещё не началась.

И завтра он должен был написать её первую строку.

Глава 6. День

28 января 1725 года. Санкт-Петербург. День смерти императора.

Пробуждение было мгновенным. Оно не стало той вязкой, мутной полудрёмой, из которой выныриваешь медленно, словно из глубины, а резкий, почти насильственный толчок в сознание. Виктор открыл глаза и увидел прежний низкий потолок своей комнаты в западном крыле особняка Меншикова. За окном было ещё темно — та глухая, предрассветная тьма, что сгущается особенно плотно перед самым рассветом. Свеча, которую он забыл задуть, давно оплыла, оставив на медном блюдце лужицу застывшего воска.

В дверь стучали. Негромко, но настойчиво — три удара, пауза, ещё два. Так стучат люди, которым не нужно представляться.

— Встаю, — хрипло отозвался.

Он одевался в полной темноте, на ощупь застёгивая пуговицы и поправляя шейный платок. Пальцы двигались машинально, но мысли неслись галопом. Сегодня. Всё случится именно сегодня. Сомнений нет Пётр умирает. Виктор помнил дату из учебников — 28 января 1725 года, — но помнить дату и проживать её изнутри оказалось разными вещами. Тогда, в прошлой жизни, это была строка в хронологической таблице. Теперь это был день, в который ему предстояло либо выжить, либо исчезнуть — причём исчезнуть так основательно, что от него не останется даже записи в архивной ведомости.

За дверью ждал Волков. Секретарь светлейшего выглядел так, словно не спал вовсе: лицо бледное, глаза красноватые, парик сбит набок — но голос оставался твёрдым и даже будничным.

— Князь ждёт. Время не ждёт.

— Что с государем?

— Пока жив. Но, говорят, часы сочтены. Архиепископ при нём. Соборование было ещё ночью, теперь читают отходную.

Они спустились в кабинет. Особняк Меншикова, обычно полный слуг и офицеров, сейчас казался вымершим — только в людской мерцал огонёк, да у входа переминались с ноги на ногу два гвардейца в полной форме. Тишина стояла такая, что каждый шаг отдавался под сводами гулким эхом.

Меншиков был уже на ногах. Он стоял у стола, над которым разложил большую карту Петербурга — не ту, что висела на стене, а подробную, военную, с пометками карандашом. Рядом лежали списки полков, записки, несколько запечатанных пакетов. Сам светлейший был одет не в домашний камзол, а в полный генеральский мундир с орденской лентой через плечо. Шпага висела на боку — та самая, боевая, с потёртой рукоятью.

— Подойди, — бросил он Виктору, не оборачиваясь. — Смотри.

Виктор приблизился. Карта испещрена пометками. Кружками обведены Преображенская и Семёновская слободы, Зимний дворец, дом Голицыных, дворец Долгоруких у Адмиралтейства, казармы, караульные посты.