Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 13)

— Здесь, — Меншиков ткнул пальцем в кружок у Зимнего, — дворец. Сейчас там государыня, Бутурлин с преображенцами. Здесь, — палец переместился к Адмиралтейской стороне, — Долгорукие. У них свои люди в полку, но пока они не выступят. Здесь, — новый тычок в дом Голицыных, — наш учёный друг. Он не выступит с оружием, но бумагой может ударить так, что никакая шпага не спасёт.

— Что я должен делать?

— Едешь в Преображенскую слободу. Найдёшь сержанта Щепотьева. — Меншиков наконец поднял глаза и впёрся взглядом в Шумилова. — Того самого, что говорил тебе о «порядке» Ты говорил, он, возможно, колеблется. Вот и проверим. Передашь ему вот это.

Он протянул Виктору запечатанный пакет.

— Здесь приказ. В нём я назначаю его старшим над караулом у Зимнего дворца на сегодняшний день. Если он согласится — значит, он наш. Если откажется — ты поймёшь, что он не с ними. Тогда немедленно возвращайся и доложи.

— А если он согласится, но обманет?

— Тогда ты увидишь это по его глазам. — Меншиков усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — У тебя зоркие глаза, Шумилов. Ты уже доказал это. Полагаюсь на них. И ещё После слободы немедленно ко мне, во дворец. Понадобишься там.

— Слушаюсь!

— И вот что. — Меншиков вынул из ящика стола небольшой пистолет — короткоствольный, с потемневшей от времени рукоятью и серебряной насечкой на замке. — Возьми. В слободе сегодня может быть жарко.

Виктор принял оружие. Пистолет оказался тяжелее, чем он ожидал. Холод металла обжёг ладонь. Он проверил полку — заряжен. Сунул его за пояс, прикрыв полой камзола.

— Иди, — сказал Меншиков. — И помни: сегодня всё решится.

***

Петербург на рассвете 28 января был тих и мрачен. Низкое небо нависало над крышами тяжёлой серой пеленой, а морозный туман полз по набережным, окутывая дома и заборы. В воздухе стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает перед большими событиями. Даже собаки не лаяли. Весь город, казалось, замер, ожидая чего-то страшного и неизбежного.

Сани неслись по пустым улицам, разрезая полозьями свежий снег. Возница, угрюмый мужик в рваном тулупе, нахлёстывал лошадь, но не оборачивался — то ли боялся седока, то ли просто привык не задавать лишних вопросов. Виктор сидел, запахнув плащ, и мысленно повторял то, что ему предстояло сделать.

Щепотьев. Сержант первой роты. Человек со шрамом через всё лицо. Тот, кто говорил о «порядке» и «России» и обещал, что не все в полку против Меншикова. Но Голицын и человек в капюшоне упоминали его как своего. Кому верить?

Слобода встретила привычными запахами — дыма, навоза, сырой кожи. Но сегодня здесь было необычно тихо. Улицы, раньше полные солдат, спешивших по делам или просто слонявшихся без дела, оказались пусты. Только у полковых бань сидели несколько старых инвалидов — безногих и безруких ветеранов, которых оставили при части из милости. Они грелись у жаровни и не обратили на проезжего никакого внимания.

Виктор нашёл Щепотьева у караульного помещения. Того самого приземистого каменного здания, куда его приводили несколько дней назад. Сержант стоял у дверей и смотрел куда-то вдаль, за пелену тумана. При виде Виктора он не удивился — словно ждал.

— Шумилов — протянул он вместо приветствия. — С чем пожаловал?

— Пакет от светлейшего князя Меншикова, — ответил Виктор, протягивая бумагу.

Щепотьев взял пакет, сломал печать, развернул лист. Читал он медленно, шевеля губами — видно было, что грамота даётся ему с трудом, но он старается. Потом поднял глаза, и Виктор увидел в них странное выражение: не радость, не испуг, а скорее глубокую, почти мрачную задумчивость.

— Старшим над караулом у Зимнего, — проговорил он глухо. — Ответственное назначение. Особенно сегодня

— Князь доверяет тебе, — сказал Виктор.

— Доверяет? — Щепотьев усмехнулся, и шрам на его щеке побелел. — Или снова проверяет?

— И то и другое. Но разве это меняет дело? Ты сам говорил, что хочешь, чтобы Россия не погрузилась в хаос. Вот шанс это доказать.

Сержант помолчал, глядя Виктору прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлым, испытующим — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли сами принимать решения и сами за них отвечать.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Я приму назначение. Но помни, Шумилов, я служу не Меншикову. Я служу России. И если светлейший сделает что-то, что ей повредит, — я пойду против него так же, как сейчас иду против тех, кто хочет смуты.

— Я запомню, — ответил Виктор.

— Тогда иди. К десяти утра я буду у Зимнего с караулом. И да — Щепотьев вдруг понизил голос и шагнул ближе. — Передай князю: в полку сегодня ночью были люди от Долгоруких. Раздавали деньги. Многие взяли. Но не все. Есть и такие, кто не взял. Я не взял.

Виктор молча кивнул и, повернувшись, зашагал к саням. За спиной у него сержант так и остался стоять — коренастый, неподвижный, словно каменное изваяние посреди чужого, враждебного города.

***

Зимний дворец, когда Виктор добрался до него около восьми утра, был окружён гвардией. Преображенцы в зелёных мундирах выстроились вдоль набережной двумя шеренгами; их лица были суровы и сосредоточены. У ворот поставили пушки — две полевые, лёгкие, но достаточно грозные, чтобы остудить любой пыл. Офицеры переговаривались вполголоса, курили трубки, поглядывали на окна второго этажа, за которыми угадывалось какое-то движение.

Виктора пропустили беспрепятственно, видимо его имя уже значилось в списках. Внутри дворца было немногим теплее, чем снаружи, но суше: голландские печи работали исправно. В коридорах толпились придворные. Кто-то из них был в парадном, а кто-то в наспех накинутом камзоле. Лица у всех напряжённые, голоса приглушены. Смерть ещё не наступила, но её приближение ощущалось физически — в том, как тихо говорили люди, как быстро отводили глаза, как крестились перед образами.

В приёмной перед покоями императора Виктор увидел Меншикова. Князь стоял у окна и разговаривал с Бутурлиным. Оба говорили негромко, но по их позам, по напряжённым плечам и сжатым кулакам было видно, что разговор идёт о самом важном.

— Шумилов, — позвал Меншиков, заметив его. — Иди сюда. Докладывай.

Виктор вкратце передал разговор со Щепотьевым, упомянул о деньгах, розданных людьми Долгоруких в полку, и о том, что сержант согласился принять назначение, но оговорил свою верность России, а не лично князю.

Меншиков выслушал молча, потом переглянулся с Бутурлиным.

— Щепотьев — твёрдый служака, — заметил генерал. — Я его знаю. Если он сказал, что не взял денег, — значит, не взял. И если он будет у Зимнего с караулом, я за дворец спокоен.

— Но люди Долгоруких уже здесь, — возразил Меншиков. — Если они успели подкупить часть полка, то при штурме у нас могут быть проблемы

— Штурма не будет, — негромко произнёс новый голос.

К ним подходил Остерман. Вице-канцлер был в тёмно-коричневом камзоле без орденов, но с неизменным париком, букли которого сегодня казались особенно длинными. Он двигался мягко, почти неслышно, и лицо его хранило то же непроницаемое выражение, что и всегда.

— Долгорукие не пойдут на штурм, — продолжил он, останавливаясь рядом. — Они не солдаты. Они политики. Они попытаются взять власть не пушками, а голосами. Сегодня утром князь Алексей Григорьевич Долгорукий попросил срочной аудиенции у императрицы. Я полагаю, он будет настаивать на созыве Совета немедленно после — он запнулся, подбирая слово, — после того, что должно случиться.

— И они попробуют провозгласить Петра Алексеевича, — закончил Бутурлин.

— Хуже, — сказал Меншиков. — Они попробуют провозгласить Голицынские «кондиции» и ограничить власть монарха прежде, чем мы успеем что-то предпринять.

Виктор стоял рядом и слушал. Всё сходилось: «кондиции» Голицына, заговор в полку, сбор Совета, позиция Долгоруких — всё это был единый план, рассчитанный на то, чтобы лишить Меншикова власти не силой, а законом. И если этот план удастся, то не будет ни ссылки светлейшего, ни его падения — будет просто новая форма правления, в которой не останется места ни для него, ни для Екатерины.

— Что мы можем противопоставить? — спросил Бутурлин.

— Гвардию, — ответил Меншиков. — И быстроту. Мы должны предвосхитить их ход. Как только государь скончается, мы немедленно соберём Совет — но сами, а не по их приглашению. И первым вопросом поставим не престолонаследие, а присягу. Присягу Екатерине Алексеевне.

— А если они не согласятся?

— Тогда я объявлю их мятежниками! У меня есть спсики

— И у них есть списки, — заметил Остерман. — Они обвинят вас в хищениях. У них есть документы

— Документы поддельные, их можно оспорить Гвардию — нет. — Меншиков с гордым видом властно положил руку на эфес шпаги. — Сегодня решает сила. Завтра будет решать закон. Но сначала — сила.

Он повернулся к Виктору.

— Остаёшься при мне. Понадобишься для связи с внешними людьми. И вот что Когда поедешь к Голицыным — если поедешь — будь готов ко всему.

— Я готов!

В этот момент дверь в опочивальню государя приоткрылась, и оттуда вышел лейб-медик Блюментрост. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было серым, как петербургское небо за окном. Он оглядел собравшихся, остановил взгляд на Меншикове и покачал головой — коротко, почти незаметно.

— Сколько? — спросил Меншиков.

— Часы. Может быть, минуты. Сознания уже нет. Государыня при нём. Архиепископ читает молитвы.