Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 7)

Виктор, как и велел Волков, занял место у стены, неподалёку от двери, и принялся изучать собравшихся, сверяясь с памяткой.

Генерал Бутурлин, командир преображенцев, стоял у камина, расставив ноги и заложив руки за спину. Высокий, сутуловатый, с грубым, словно вырубленным топором лицом и седыми усами. Он говорил что-то адмиралу Апраксину — сухому, пожилому человеку в тёмно-синем морском кафтане с орденом Андрея Первозванного на груди. Рядом с ними вертелся невысокий, подвижный человек в парике с чрезмерно длинными буклями — барон Остерман, вице-канцлер, которого Виктор знал по историографии как одного из самых хитроумных политиков эпохи. Остерман не вступал в разговор, но слушал с таким вниманием, что, казалось, каждое услышанное слово немедленно сортировалось и укладывалось в невидимые ячейки его памяти.

Дамы собрались у столика. Княгиня Голицына — полная, величественная, в тёмно-лиловом платье с жемчужной вышивкой — держалась с достоинством, которое граничило с надменностью. Рядом с ней, но чуть поодаль, стояла графиня Шереметева, молодая, красивая, с нервным, почти испуганным лицом. И, наконец, Варвара Михайловна Арсеньева.

Виктор узнал её сразу, хотя прежде не видел ни одного портрета. Она не походила на придворных красавиц. Высокая, стройная, с бледным, почти без румянца лицом и тёмными, гладко зачёсанными волосами, открывавшими высокий лоб. Одежда — тёмно-синее платье без лишней отделки, с белым кружевным воротом, — подчёркивала скорее ум, чем положение. Она не кокетничала, не смеялась в ответ на шутки, не искала взглядов. Просто стояла, чуть склонив голову, и слушала, как княгиня Голицына обсуждает последние новости из Москвы. Но в этой неподвижности было что-то, заставлявшее возвращаться к ней взглядом. Может быть, глаза — серые, ясные, смотревшие прямо, без придворной поволоки.

«Умна, глазаста», — вспомнил Виктор слова Меншикова. Князь не преувеличил.

В этот момент появилась императрица.

Екатерина Алексеевна вошла без предупреждения и без церемоний — как входила всегда при Петре, когда тот не терпел этикета. Ей было около сорока, но сейчас она выглядела старше: лицо осунувшееся, под глазами тени, губы сжаты. Одета она была, однако, подобающе: в серебристое платье, расшитое цветами, с высокой причёской и жемчужным ожерельем в несколько нитей. За ней следовали две фрейлины и лекарь Блюментрост — сухой, длинноносый немец с кожаным чемоданом, который он не выпускал из рук даже на приёме.

Гости поклонились. В ответ Екатерина кивнула с тем особым, усталым достоинством, которое бывает у людей, привыкших прятать тревогу за вежливостью.

— Благодарю, что собрались, — произнесла она негромко, но так, что услышали все. — Сегодня не будет долгих речей. Государь нездоров, и сердце моё не лежит к праздности. Но я желала видеть тех, на кого могу положиться.

При этих словах Виктор заметил, как переглянулись несколько человек. Бутурлин нахмурился. Остерман чуть прищурил левый глаз. Меншиков, стоявший в центре зала, остался неподвижен, но пальцы его правой руки привычно легли на эфес.

— Прошу садиться, — сказала Екатерина, опускаясь в кресло. — Обед подадут позже, а пока я хочу слышать новости.

Начался общий разговор — тот род светской беседы, который лишь притворяется непринуждённым. Говорили о погоде, о здоровье императора (вскользь, не называя диагноза), о прибытии в Ревель английской эскадры, о слухах из Голштинии. Виктор слушал и запоминал. Он знал из собственных исследований, что именно в эти дни английский адмирал Норрис действительно вошёл в Балтику с эскадрой, демонстрируя недовольство Лондона русскими претензиями в голштинском вопросе. Но здесь, в этой комнате, эта новость звучала не как исторический факт, а как прямая угроза.

— Англичане требуют отозвать герцога Карла-Фридриха от русского двора, — негромко докладывал Остерман, обращаясь скорее к императрице, чем к собранию. — Посол Норрис передал через датского резидента, что ежели Россия не прекратит вмешательства, британский флот может перейти к действиям.

— То есть к войне? — резко спросил Бутурлин.

— К демонстрации, — мягко поправил Остерман. — Но демонстрация на Балтике легко может стать войной, если кто-то проявит слабость. А мы сейчас

Он не договорил, но все поняли. Слабость — это умирающий император. Слабость — это неясность с престолонаследием. Слабость — это Долгорукие и Голицыны, которые могут воспользоваться моментом.

Екатерина слушала, прикрыв глаза. Потом подняла взгляд на Меншикова.

— Александр Данилович, а ты что скажешь?

Меншиков чуть склонил голову.

— Я скажу, матушка-государыня, что английский адмирал далеко, а русская гвардия близко. Флот Норриса не пройдёт через лёд. А к весне мы будем готовы его встретить так, как учил нас государь.

— Но государь болен, — тихо произнесла Екатерина. И в этой фразе было больше боли, чем она могла себе позволить.

Наступило неловкое молчание. И тогда в разговор вступила Варвара Арсеньева.

— Ваше величество, — сказала она спокойным голосом, — если позволите, я хотела бы заметить: именно сейчас нам надлежит держаться так, словно государь рядом. Он всегда учил не показывать слабости перед внешним врагом. И сейчас самое время доказать, что мы этот урок усвоили.

Екатерина подняла на неё глаза и впервые за весь приём едва заметно улыбнулась.

— Ты права, Варюша. Именно так.

Виктор отметил про себя: свояченица Меншикова говорит в присутствии высших сановников как равная. Её слушают. Ей улыбается императрица. Значит, она не просто «умна» и «глазаста» — она имеет вес.

После этого разговор перетёк в более спокойное русло. Подали обед — лёгкий, но без излишеств. Уха из свежей невской корюшки, холодная телятина, пироги с капустой и грибами, взвар с мёдом. Ели стоя, переходя от стола к столу; этикет малых приёмов был куда свободнее парадного. Меншиков подозвал Виктора, представил его Бутурлину как «человека, который ведёт бумаги по провиантским делам», и генерал, кивнув, тут же забыл о нём — что и требовалось.

А потом, когда гости начали расходиться и императрица удалилась в свои покои, Волков тронул Виктора за локоть.

— Идёмте.

— Куда?

— Варвара Михайловна желает с вами говорить

Она ждала в боковой гостиной — небольшой комнате, обитой голубым шёлком, с книжным шкафом у стены и клавесином в углу. У окна стоял маленький столик с двумя чашками, чайником и вазочкой с засахаренными фруктами. Сама Варвара сидела у клавесина, но не играла — просто сидела, сложив руки на коленях. Когда Волков ввёл Виктора и тут же удалился, закрыв за собой дверь, она поднялась и оглядела его тем самым прямым, оценивающим взглядом, которым смотрела на приёме.

— Иван Григорьевич Шумилов, — произнесла она скорее утвердительно, чем вопросительно. — Мне говорил о вас светлейший.

— Надеюсь, он не слишком преувеличил мои скромные достоинства, — ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже чуть иронично. В разговорах с умными женщинами, он знал, лучше держаться с лёгкой самоиронией, чем с почтительностью.

Варвара чуть приподняла бровь.

— Светлейший вообще склонен к преувеличениям, но не в делах, касающихся службы. Он сказал вы хорошо разбираетесь в документах. Это правда?

— Я учился этому.

— Где?

Вот она — первая проверка.

— В Новгороде, — ответил Виктор, припоминая легенду, составленную Волковым. — Служил в Канцелярии городовых дел. Занимался описями конфискованных имений.

Варвара кивнула, но взгляд её остался цепким.

— Светлейший также сказал, что вы недавно перенесли горячку и при этом потеряли память. Это правда?

— Правда.

— И вы не помните того, что было до болезни?

— Почти ничего.

— Странно, — произнесла она задумчиво. — Человек без памяти — как книга с вырванными страницами. Не знаешь, что на них было: долги, обещания, предательства. Опасно такого человека приближать к себе.

— Возможно, — ответил Виктор, глядя ей прямо в глаза. — Но, с другой стороны, человек без памяти — это чистый лист. На нём можно написать что угодно.

Варвара помолчала, и по её лицу пробежала тень усмешки — быстрая, почти неуловимая, но Виктор её заметил.

— Хорошо сказано, — признала она. — Садитесь, Иван Григорьевич. Чай стынет. Я люблю пить чай и не люблю когда он остывает

Шумилов сел. Она разлила чай — крепкий, тёмный, явно не из дешёвых, — и придвинула вазочку с засахаренными фруктами.

— Я позвала вас не для праздной беседы, — начала она, когда оба сделали по первому глотку. — Светлейший просил меня присмотреться к вам. И я хочу сделать это сама, без его подсказок. При дворе много говорят. Говорят о скорой перемене. Говорят, что есть люди, которые хотят использовать эту перемену для собственной выгоды. Вы понимаете, о чём я?

— Понимаю

— Тогда скажите мне, Иван Григорьевич: чей вы человек?

Виктор отставил чашку. Это был опасный вопрос. Ответить «светлейшего» — значит признать себя чьим-то инструментом. Ответить «государев» — прозвучит высокопарно и фальшиво. Ответить уклончиво — вызовет подозрение.

— Я человек дела, — сказал он наконец. — И хочу, чтобы Россия не погрузилась в хаос. Если для этого надо служить светлейшему — я служу ему. Если надо будет служить императрице — буду служить ей. Но я не служу ни Долгоруким, ни Голицыным, ни кому-либо ещё.