Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 6)

— Правых у нас нет, — усмехнулся Меншиков, и усмешка эта была горькой. — Есть только те, кто победит, и те, кто проиграет. Но если Щепотьев ищет правого — пусть ищет. Мы ему эту правду предъявим. Ты, Иван Григорьевич, продолжишь ходить в слободу. Но теперь — осторожнее. Слишком быстро ты примелькался. То, что ты исчез тогда и теперь возник снова, — это плохо. Люди Долгоруких насторожатся. Завтра пошлём туда другого человечка, пусть покрутится среди солдат, а ты займёшься иным.

— Чем именно? — спросил Виктор.

Меншиков обернулся. В серых глазах мелькнуло то самое выражение, которое Виктор про себя назвал волчьим: холодное, оценивающее, не пропускающее ни одной детали.

— Ты говорил давеча, что неплохо разбираешься в родословных. Это правда?

— Правда!

Теперь можно было не скромничать. Скрывать свои знания Виктор больше не собирался: они были его единственным капиталом в этом мире.

— Тогда займёшься Голицыными, — сказал Меншиков. — Князь Дмитрий Михайлович затеял что-то бумажное, тихое, но, судя по всему, крайне опасное. Ходит к нему немец-законник из Гёттингена, некий Беккер, толкуют о каких-то «кондициях». Я хочу знать, что за кондиции, кто за ними стоит и кому они выгодны.

— Кондиции? — переспросил Виктор, хотя мысленно уже сопоставлял факты. Реальные «кондиции» — проект ограничения самодержавия — появятся лишь через пять лет, при Анне Иоанновне. Но здесь Голицыны, похоже, начали разрабатывать эту идею раньше. История уже пошла по-другому — или он просто не знал о ранних стадиях замысла.

— Кондиции, — повторил Меншиков. — Слово латинское. Означает условия. Князь Дмитрий, видать, хочет поставить государю условия. Или государыне. Я этого допустить не могу.

Он помолчал, потом добавил:

— И вот ещё что. Через два дня государыня устраивает малый приём в Зимнем. Ты будешь присутствовать как мой секретарь. Увидишь всех, кого тебе надлежит знать в лицо. А заодно познакомишься с одной особой, которая может быть тебе весьма полезна.

— С кем именно?

— С моей свояченицей, Варварой Михайловной Арсеньевой. Она при государыне состоит. Умна, глазаста и знает то, чего порой не знаю я. Присмотришься к ней. Она тебе пригодится. И ты — ей.

Меншиков сделал паузу и добавил с нажимом:

— Только, Иван Григорьевич, без глупостей. Ты человек новый, неизвестный. При дворе тебя станут пробовать на зуб. Не поддавайся. Помни: у тебя есть только один покровитель. И он не прощает неверности.

Виктор молча поклонился. Что тут можно было сказать?

В приёмной его нагнал Волков — уже без обычной полуулыбки, а с озабоченным лицом.

— Велено передать, — произнёс он бесцветным, канцелярским тоном, — что для вас приготовлена комната в западном крыле. Вещи из монастыря уже доставлены. Ужин подадут через час. Завтра в восемь утра жду вас здесь же. Будете заниматься бумагами. Светлейший велел пока не высовываться.

Виктор кивнул и двинулся за слугой по длинным, гулким коридорам особняка.

Комната, куда его привёл слуга, оказалась небольшой, но вполне обжитой: кровать с пуховой периной, дубовый стол, шкаф для платья, кафельная печка, испускавшая ровное сухое тепло. На стуле лежал аккуратно сложенный новый камзол — тёмно-синий, без шитья, но добротного сукна, с простыми оловянными пуговицами. Рядом — пара чулок, батистовый шейный платок и туфли с серебряными пряжками.

Виктор сбросил тулуп, сел к столу и вынул чистый лист. Привычка историка — фиксировать наблюдения сразу, пока они свежи, — брала своё. Мелким, убористым почерком, которым писал Шумилов, он вывел:

«Преображенский полк. Состояние тревожное. Разброд. Колеблющихся больше, чем верных. Недовольство скупостью Меншикова. Влияние Долгоруких заметно — через денежные раздачи. Щепотьев — возможный союзник. Козлов — вероятный враг. Человек в капюшоне — ключевая фигура, проверил знание новгородских дел. Справлялся обо мне в монастыре. Голицыны — готовят кондиции. Двор — малый приём через два дня. Арсеньева — свояченица Меншикова, при императрице.

Главное: Настоящий Шумилов до болезни активно работал и у Долгоруких, и в слободе. Его исчезновение связали с болезнью государя. Теперь его возвращение — под вопросом. Если вскроется, что он работал на две стороны, — мне конец».

Он задул лампу и лёг в кровать. Перина была мягкой, подушка — пуховой, одеяло — стёганым. После монастырского тюфяка с соломой это казалось царской роскошью.

Но сон пришёл не сразу. Виктор лежал в темноте и думал о том, что настоящий Шумилов явно вёл сложную игру. Ходил к Долгоруким. Крутился в полку. Исчез. А теперь вернулся — но уже не он. И те, кто знал его прежде, чувствуют подмену, даже если не могут её сформулировать.

Виктор закрыл глаза и позволил себе последнюю мысль перед тем, как провалиться в сон:

Я пока жив. И пока я жив — история ещё не написана.

Глава 3. Малый приём

25 января 1725 года. Санкт-Петербург, Зимний дворец. За три дня до смерти императора.

Утро двадцать пятого января выдалось морозным и ясным — редкое сочетание для Петербурга, который обычно встречал зиму туманами и слякотью. Солнце висело низко над Невой, заливая набережные таким ослепительным светом, что снег казался сахарным, а тени — налитыми синевой. В такие дни город выглядел почти празднично, и лишь чёрный шпиль Петропавловского собора напоминал: праздник здесь всегда соседствует с тревогой.

Виктор проснулся слишком рано. Он долго лежал, глядя в низкий потолок отведённой ему комнаты и размышлял. Сегодня предстояло первое явление двору — не в качестве просителя или зеваки, а в свите самого светлейшего. От этой мысли внутри всё сжималось в тугой, холодный ком. Нет, не страх даже, просто обострённое чувство реальности происходящего. Ещё месяц назад он перебирал архивные описи, а теперь должен идти в Зимний дворец, видеть живую императрицу Екатерину Алексеевну, говорить с людьми, чьи имена остались в учебниках истории. И, что хуже всего, — не выдать себя ни единым жестом, ни единым взглядом.

Он встал, умылся ледяной водой из кувшина оделся в новый тёмно-синий камзол, повязал шейный платок и пригладил волосы. Зеркало отразило чужое, но уже почти привычное лицо: худощавое, с резкими скулами, с тёмной, начавшей отрастать бородкой. Глаза смотрели настороженно — но это было кстати: секретарь светлейшего и не должен выглядеть беззаботным.

Волков ждал его в приёмной ровно в восемь. Секретарь князя был, как всегда, безупречен: тёмно-зелёный кафтан, парик с буклями, серебряные пряжки на туфлях. Он окинул Виктора быстрым, оценивающим взглядом, каким офицер осматривает новобранца перед смотром.

— Сойдёт, — резюмировал он. — Не придворный щёголь, но и не подьячий из приказа. То, что надобно. При дворе вас должны заметить ровно настолько, насколько нужно светлейшему. Не больше.

— И насколько же это?

— Достаточно, чтобы вы запомнили лица. Недостаточно, чтобы лица запомнили вас. — Волков поправил манжет. — Приём малый, для своих. Государыня будет в малой столовой, не в тронном зале. Гостей — человек тридцать, не считая прислуги. Приглашены только те, кому светлейший доверяет. Ну, или думает, что доверяет. Среди них — генерал Бутурлин, адмирал Апраксин, граф Толстой, барон Остерман. Из дам — княгиня Голицына, графиня Шереметева и Варвара Михайловна Арсеньева, свояченица светлейшего. С ней вам надлежит познакомиться в первую очередь.

— Как мне представиться?

— Секретарь светлейшего по особым поручениям. Имя — Иван Григорьевич Шумилов. Происхождение — дворянин новгородский. — Волков усмехнулся. — Не бойтесь, бумаги я подготовил. Ежели спросят про род — сошлитесь на разорение после шведской войны, это все поймут. И ещё: сегодня не заговаривайте ни с кем первым, пока князь не представит. Стойте у стены, смотрите, запоминайте. Вечером доложите.

Он протянул Виктору небольшую, туго набитую папку.

— Здесь списки гостей с краткими приметами. Выучите, пока едем.

***

Зимний дворец, ещё не перестроенный Растрелли в барочное великолепие, а скромный, петровский, двухэтажный, с высокими голландскими окнами и черепичной крышей, встретил их запахом воска и лёгкой сырости. У крыльца толпились сани и кареты. Лакеи в ливреях перекрикивались, кучера хлопали руками в рукавицах. Виктор, выбравшись из саней следом за Волковым, поймал себя на мысли, что смотрит на всё это глазами историка, а не участника, — и одёрнул себя. Здесь нет историков. Здесь есть только живые люди, и каждый из них может оказаться опасен.

Внутри было теплее, но ненамного. Дворец отапливался голландскими печами, и в покоях императрицы воздух был почти уютным, а вот коридоры и приёмные продувались сквозняками. Гвардейцы в зелёных мундирах вытягивались при виде светлейшего, который вошёл через несколько минут после Виктора — в окружении двух адъютантов и собственного карлика-шута, неизменного спутника. Меншиков шагал широко, не глядя по сторонам, и сама его походка, размашистая и твёрдая, говорила: я здесь хозяин.

В малой столовой уже собрались приглашённые. Комната была обшита дубовыми панелями, украшена гобеленами с морскими сценами (дань петровскому флоту) и освещена двумя дюжинами свечей в массивной люстре. У дальней стены, под портретом Петра в латах, стояло кресло императрицы, пока пустовавшее. Гости разбились на группы: военные — ближе к камину, дипломаты — у окна, дамы — отдельно, вокруг небольшого столика с закусками.