Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 5)

Оставалось играть правдой, дозируя её осторожно.

— Господин поручик, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже с ноткой оскорблённого достоинства, — я действительно был в доме Долгоруких в начале января. По поручению Канцелярии городовых дел. Речь шла об описи конфискованных имений по новгородскому делу. У Долгоруких имеются бумаги, касающиеся тех вотчин, и мне велели сверить реестры. Я выполнил поручение и удалился. С кем говорил — того не помню, потому что вскоре после того слёг в горячке и три недели лежал без памяти. Александро-Невская обитель, келарь отец Никодим — справьтесь. Горячка мозговая, мог и вовсе рассудка лишиться. Память мне отшибло напрочь. Что было в те дни и с кем я там виделся — хоть убейте, не вспомню!

Козлов обменялся быстрым взглядом с человеком в капюшоне. Тот едва заметно покачал головой: не то отрицая сказанное, не то давая сигнал продолжать.

— А сегодня вы зачем здесь? — продолжал Козлов, снова поворачиваясь к Виктору. — В слободе, в солдатском кабаке? Почём нам знать, что вы не лазутчик, подосланный с каким-нибудь злым умыслом?

— Проверяю амуничные списки, — стоял на своём Виктор с упрямством, какое мог себе позволить только мелкий чиновник, привыкший к бумажной волоките. — Прислан из канцелярии. Могу предъявить бумаги.

Он вынул из-за пазухи сложенный лист — чистый бланк с печатью городовой канцелярии, который на всякий случай прихватил из кельи, когда разбирал вещи настоящего Шумилова. Бланк был подлинный, с водяными знаками, с печатью, оттиснутой на сургуче: двуглавый орёл и надпись по кругу — «Канцелярия городовых дел Санкт-Петербург». Виктор мысленно поблагодарил прежнего хозяина тела за аккуратность: Шумилов держал бумаги в порядке.

Козлов взял документ, поднёс к лампе, изучил печать и водяной знак. Видно было, что человек привык иметь дело с документами и умеет отличать подделку. Потом вернул лист владельцу, и на его тонких губах мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Допустим, — произнёс он. — Бумага подлинная. Но вы, господин Шумилов, должны понимать: время сейчас смутное Человек, который объявляется у Долгоруких, потом исчезает на три недели, а потом вдруг всплывает в Преображенской слободе, — такой человек вызывает вопросы, на которые приходится отвечать. Иногда — неудобные вопросы.

— Я понимаю, — ответил Виктор, глядя прямо в холодные серые глаза. — И именно поэтому хотел бы знать: кто обо мне расспрашивал? Если это люди, желающие зла государству, — я должен сообщить о них по начальству. Таков порядок.

Козлов слегка приподнял бровь — не то оценил дерзость, не то удивился наивности.

— По начальству? — переспросил он, откидываясь на спинку стула и постукивая пальцами по столу. — А кто, по-вашему, ваше начальство, господин Шумилов? Князь Меншиков?

— Моё начальство — Канцелярия городовых дел, — сказал Виктор с той особенной интонацией, с какой говорят заученную формулу. — Я служу не лицам, а государству. Так присягал.

Это был рискованный ход. Но именно такие слова — о государстве, о присяге, о безличном служении — могли понравиться гвардейцам, которые присягали Петру и считали себя не чьими-то ландскнехтами, а опорой державы. Виктор бил в эту точку сознательно. Он помнил из документов: преображенцы и семёновцы, особенно старые служаки, болезненно реагировали на любые попытки превратить их в инструмент придворных партий. Они хотели служить престолу, а не лицам.

Человек в капюшоне вдруг шевельнулся. Движение было медленным, но Виктор уловил его краем глаза: длинные, тонкие пальцы легли на стол. Пальцы человека, привыкшего к перу и бумаге, а не к шпаге.

— Красиво говорит, — произнёс он, и голос у него оказался глухим, но неожиданно чётким, словно каждое слово он предварительно взвешивал на аптекарских весах. — А ты, Шумилов, вот что скажи. Помнишь ли, как в Новгороде описи вёл? Про четыре вотчины, что на имя Шереметевых записаны были, а потом отошли в казну? Помнишь, кто подписывал приёмные листы?

Это была проверка. Не просто вопрос, а ловушка: человек в капюшоне проверял, действительно ли перед ним тот самый Шумилов, или же самозванец, занявший его место. Виктор не знал ответа. Архивные материалы по новгородским конфискациям он изучал, но фамилию конкретного писца, подписывавшего приёмные листы в 1723 или 1724 году, не помнил. Да и не мог помнить: в диссертации он фокусировался на финансовых потоках, а не на делопроизводственной рутине.

Поэтому он пошёл ва-банк — с единственным оружием, которое у него было.

— Не помню, — признался он, и это «не помню» прозвучало почти вызывающе. — Три недели в горячке лежал, мозговой. Память отшибло напрочь. Имена, даты, бумаги — всё как в тумане. Монахи уж соборовать хотели, еле выкарабкался. Если знаете — напомните! Буду благодарен

Повисла пауза. Такая глубокая, что слышно как потрескивает фитиль масляной лампы, а на улице перекликаются часовые. Виктор стоял, чувствуя, как на спине, под грубой тканью тулупа, выступает испарина — и как морозный сквозняк из-под двери тут же её остужает.

Потом человек в капюшоне коротко, сухо рассмеялся.

— Правду говорит, — сказал он, обращаясь к Козлову. — Я справлялся вчера через своих людей: Шумилов и правда лежал в Александро-Невской обители без памяти. Монахи соборовать собирались, келарь подтвердил. Лекарь, что его пользовал, сказывал — горячка мозговая, мог и вовсе рассудка лишиться. Так что память ему действительно отшибло. Это не подстава, Козлов. Отпусти.

Козлов помедлил, словно взвешивая услышанное, потом коротко кивнул Щепотьеву:

— Проводи господина Шумилова до извозчика. И проследи, чтобы без приключений. Не ровён час, наскочат на него в темноте — потом отвечай.

Щепотьев молча отступил на шаг, освобождая проход. Виктор поклонился — ровно настолько, насколько кланялся бы подканцелярист поручику: с почтением, но без подобострастия, — и вышел.

Уже на улице, когда отошли от гауптвахты на безопасное расстояние и за спиной стихли шаги часового, Щепотьев вдруг остановился и придержал Виктора за рукав. Ночь вокруг стояла глухая, беззвёздная; только снег скупо отсвечивал в свете дальних фонарей, да где-то за казармами лаяла собака.

— Ты, Шумилов, вот что — начал он и осёкся, словно подбирая слова, непривычные для служивого. — Я не знаю, чей ты человек на самом деле. И знать не хочу. Но если ты от светлейшего — передай ему кое-что...

Виктор промолчал, ожидая продолжения. В темноте лицо сержанта казалось вырезанным из серого камня — неподвижное, с глубокими тенями в глазницах.

— Не все в полку против него, — произнёс Щепотьев негромко, почти вполголоса, но так, что каждое слово падало раздельно и веско. — Есть и такие, кто за порядок. Только порядок нынче дорог! Очень дорог И не все могут его заплатить

— А ты, выходит, за порядок платишь? — спросил Виктор так же тихо.

Они стояли друг против друга: бывший подканцелярист в нагольном тулупе — и сержант гвардии, коренастый, шрамолицый, с глазами, в которых отражался далёкий свет фонарей.

— Я за Россию плачу, — ответил Щепотьев глухо. — А кому плачу — это уж моё дело. Ты вот что, Шумилов Ты бы поосторожнее. За тобой следят. И не только мы. Твоё исчезновение многим показалось подозрительным. И твоё возвращение — тоже.

Он резко повернулся и зашагал обратно к гауптвахте, увязая сапогами в снегу и не оглядываясь. Виктор остался стоять в темноте, глядя ему вслед, и в голове вертелась одна-единственная мысль.

Этот сержант из списка подозреваемых, возможно, вовсе не враг Возможно, он — колеблющийся. А колеблющихся в такой борьбе всегда больше, чем убеждённых. И тот, кто перетянет их на свою сторону, — тот и победит.

Эту истину Виктор помнил из истории. Он сам когда-то написал об этом статью в «Вопросах истории» — о роли колеблющихся элит в дворцовых переворотах XVIII века. Тогда это была теория. Теперь — практика.

Извозчика он нашёл быстро: тот самый мужик в рваном треухе, что привёз его в слободу, мирно дремал в санях, натянув на уши драный тулуп. Лошадь стояла, понурив морду, и, кажется, тоже дремала. Виктор растолкал возницу и назвал адрес — особняк Меншикова на Васильевском острове.

Докладывать пока рано, но несколько имён и предварительных выводов уже сформировались в голове. К тому же после встречи с Козловым и человеком в капюшоне требовалось предупредить светлейшего: интерес к Шумилову известен врагам. Или станет известен в самое ближайшее время. И ещё одно: кто-то справлялся о нём в монастыре. Значит, у Долгоруких есть глаза даже там. Это меняло дело.

Час спустя, когда особняк на Васильевском уже погрузился в полумрак, Виктор стоял перед Меншиковым и кратко, по-военному, докладывал о событиях в слободе.

Князь выслушал. Лицо его оставалось бесстрастным, но пальцы правой руки выбивали дробь по эфесу шпаги — единственный признак напряжения.

— Значит, Щепотьев сказал: есть и такие, кто за порядок, — повторил Меншиков задумчиво. — Это интересно. Очень интересно. Щепотьева я считал человеком Долгоруких — верным, купленным с потрохами. А он, выходит, сам по себе. Не куплен, а колеблется. Это даже ценнее, чем верный человек

— Он напуган, — заметил Виктор. — И, кажется, ищет, к кому примкнуть. Но ищет не того, кто больше даст, а того, кто окажется прав.