Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 4)

До него долетали обрывки разговора:

— говорят, государь-то уж не встаёт Лекаря руками разводят.

— Враки! Государь — он крепкий. Сколь раз болел? И подымался! Помнишь, как в двадцать втором? Все уж хоронить собрались, а он через седмицу — на ногах, и давай бумаги подписывать.

— То в двадцать втором. А нынче, сказывают, почки отказали. А с почками, брат, не шутят. У меня дядька от того же помер — мочился кровью и сох.

— Типун тебе на язык. Государь нашему брату — отец. Без него что? Свара начнётся.

— А коли не подымется? Тогда что?

— Тогда — Пётр Алексеевич, кому ж ещё? Внук природный. Кровь царская.

— Скажешь тоже — природный Царевич Алексей от престола отречён был, да и помер в застенке, царство ему небесное

— Тиш-ше ты, дурень! Про такое — молчок. За такие слова, знаешь, куда?

Наступила напряжённая пауза. Виктор сделал вид, что целиком поглощён квасом, но внутренне весь обратился в слух. Разговор возобновился тише, почти шёпотом, так что приходилось напрягать слух до звона в ушах:

— У Долгоруких, слыхал, уж всё готово. Как только государя не станет — они полки подымут.

— А светлейший?

— А что светлейший? У него гвардия, да только солдат — он за тем пойдёт, кто хлеб даст. А хлеб нынче у кого?

— У Долгоруких, выходит?

— У Долгоруких казна своя, это верно. Они не скупятся. Давеча в третьей роте солдатам по рублю на брата раздали. Просто так. Без вычетов. Солдат это любит

— И много они так раздали?

— Говорят, сотен пять, а то и боле. Деньги немалые. И посулили ещё как Пётр Алексеевич на престол сядет — всем гвардейским жалованье удвоят, а особо отличившимся — земли в новгородских вотчинах.

— Удвоят? Это хорошо. Да только двойное-то жалованье не везде двойную службу стоит. У светлейшего, слыхал, тоже закрома не пустые.

— У светлейшего закрома полные, да только он их для себя держит. А Долгорукие — они для всех. Понимашь разницу?

Виктор мысленно отметил: аргументация — хлебная. Долгорукие действуют грамотно, подкупают гвардейцев не обещаниями политических свобод, а простым и понятным рублём. В реальной истории это было слабым местом Меншикова: при несметных богатствах он был скуповат, когда дело касалось чужих карманов. Солдаты это чувствовали.

Он отхлебнул ещё кваса и продолжил слушать.

— А что Козлов говорит? — спросил один из солдат — молодой, безусый, с нашивками капрала. — Поручик-то наш что думает?

— Козлов своё говорит: порядок, мол, нужен. Порядок — это закон. А закон — это Пётр Алексеевич. Потому что он по крови, а не по случаю.

— Эко он ловко повернул По крови Хотя, оно, конечно, верно! Только при государе Петре Алексеевиче кто править-то будет? Мальчишка же совсем.

— А регент. Регента назначат.

— Кого? Меншикова?

— Вот уж нет. Меншикова Долгорукие на пушечный выстрел к престолу не подпустят. Говорят, регентом будет Алексей Григорьевич Долгорукий. Или князь Дмитрий Голицын. А светлейшего — в отставку, а то и подалее.

— Подалее — это куда? В Берёзов? — хохотнул кто-то.

— Хоть в Берёзов, а хоть а далее. Лишь бы подальше.

Виктор внутренне похолодел. Берёзов. Именно туда и сошлют Меншикова в реальной истории, через два с лишним года после смерти Петра. Но здесь, в этих разговорах, ссылка обсуждалась уже сейчас, ещё до кончины императора. Значит, Долгорукие готовят почву. И готовят основательно.

Он допил квас и поставил кружку. Нужно было решать, как подступиться к нужным людям.

Одинокий сержант у окна — Виктор был почти уверен, что это Щепотьев — вдруг поднял голову и глянул прямо на него. Взгляд был тяжёлым, изучающим, без тени приветливости. Виктор успел отвести глаза, но понял — поздно. Его заметили.

Сержант поднялся — коренастый, широкоплечий, с могучей шеей, на которой бугрились жилы, — и неторопливо, вразвалочку подошёл. Двигался он, несмотря на грузность, с той мягкой, пружинящей походкой, которая выдаёт человека, привыкшего к рукопашному бою.

У стола остановился, нависая.

— Не признал тебя, — произнёс он хрипловато, явно простуженным голосом. — Ты чей будешь? Из писцов, что ль?

Виктор отставил кружку. Спокойно. Без резких движений. Руки держал на виду.

— Из писцов, — подтвердил он. — Из городовой канцелярии. Прислали описи проверять по полковому имуществу. У вас, сказывают, недостача по амуничным деньгам за прошлый год.

Он бил наугад, но попал, судя по реакции. Сержант нахмурился, оглянулся через плечо — не подслушивает ли кто? — и понизил голос произнёс:

— Недостача Ты, писец, потише бы Про описи — это к каптенармусу, не ко мне. Я такими делами не ведаю.

— А ты кто таков? — спросил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с лёгким нахальством, какое положено мелкому приказному. Опыт общения с чиновниками в своём времени подсказывал: слишком почтительный писец вызывает подозрение, слишком наглый — раздражение. Истина где-то посередине.

— Сержант Щепотьев, первой роты, — ответил тот и скрестил руки на груди. — А ты, выходит, Шумилов?

Виктор внутренне напрягся. Один из тех, кто значился в списке Меншикова. И он уже знает его имя. Плохо.

— Про тебя спрашивали, — продолжал Щепотьев всё тем же глуховатым тоном.

— Кто спрашивал?

Щепотьев усмехнулся, и усмешка эта была недоброй. Шрам на щеке побелел — Виктор знал, что такое случается с застарелыми рубцами, когда человек напрягает лицевые мышцы.

— А вот пойдём-ка со мной, там всё и узнаешь

Он положил руку на плечо Виктора — тяжёлую, будто тиски, привычную к тяжести фузейного ствола, — и потянул к выходу. Виктор физически ощутил, какая сила скрыта в этом невысоком, кряжистом человеке. Сопротивляться бессмысленно. Кричать — тем более. Он бросил взгляд на целовальника, но тот уже отвёл глаза. Здесь привыкли не вмешиваться в чужие дела

На улице стемнело. Февральский вечер опускался на Петербург быстро, как театральный занавес: только что было сумеречно — и вот уже тьма, разбавленная лишь тусклыми масляными фонарями у полковых караулок. Мороз усилился, он забирался за ворот тулупа, заставляя ёжиться. Щепотьев, не отпуская плеча Виктора, повёл его вдоль по улице, мимо шлагбаума, мимо полосатых будок часовых, которые провожали их равнодушными взглядами, — к приземистому каменному зданию в глубине слободы. Полковая гауптвахта.

— Я ничего дурного не сделал, — заметил Виктор как можно миролюбивее, почти добродушно. — Служба у меня такая: ходить, описи сверять, бумаги составлять. Скучная служба, честно сказать.

— Знаю я ваши описи, — хмыкнул Щепотьев, не оборачиваясь. — Ты ещё до Рождества в слободе крутился, а после Нового года тебя видали у дома Ивана Долгорукова, что на Адмиралтейской стороне. А как государь слёг — ты пропал. Три недели о тебе ни слуху ни духу. И вот объявился. Совпадение, скажешь?

Виктор похолодел. Настоящий Шумилов, выходит, и до болезни успел наследить — крутился и в слободе, и возле Долгоруких. Его исчезновение связали с болезнью государя и теперь считают подозрительным вдвойне: и активность, и внезапное исчезновение, и столь же внезапное возвращение.

— Я после Рождества в горячке лежал, — ответил он, уже не скрывая, но и не выкладывая всего. — Три недели без памяти. Что было до того — почти не помню. Сами знаете: мозговая горячка память отшибает напрочь. Монахи в Александро-Невской обители подтвердят.

— Монахи-то подтвердят, — пробормотал Щепотьев. — Да только не все монахам верят то.

Он толкнул тяжёлую, обитую войлоком дверь и впихнул Виктора внутрь.

В караулке горела одна-единственная масляная лампа, водружённая на дубовый стол. Комната была казённой до мозга костей: голые каменные стены, деревянный помост для спанья, пара табуретов, на стене — регламент караульной службы в рамке. За столом сидели двое.

Первый — молодой офицер, лет двадцати пяти, с тонкими, щёгольски закрученными усиками и холодными серыми глазами, какие бывают у людей, рано привыкших командовать. Камзол обер-офицерского сукна с зелёными обшлагами сидел на нём ладно, без единой складки, что выдавало хорошего портного. Поручик Козлов, подсказала память Виктора: имя из списка Меншикова. Судя по лицу — умён, спокоен и опасен.

Второй — человек в чёрном плаще, с лицом, скрытым в тени глубокого капюшона, надвинутого почти до подбородка. Он сидел неподвижно, как изваяние, и при появлении Виктора не шелохнулся. Но в этой неподвижности было что-то гнетущее. От него веяло не угрозой — веяло властью. Не той, что даётся чином, а той, что проистекает из знания.

— Вот, — доложил Щепотьев, подтолкнув Виктора к столу, — тот самый. Шумилов. Из городовой канцелярии, говорит. А сам, мы знаем, у Долгоруких трётся. Или, по крайней мере, тёрся до того, как пропасть.

Поручик Козлов поднял голову от бумаг, которые рассматривал, и оглядел Виктора без видимой враждебности, но и без малейшего тепла. Так смотрят на уравнение, которое нужно решить.

— Господин Шумилов, — произнёс он тихо, но отчётливо, как человек, привыкший отдавать приказы вполголоса, — мы люди военные и лишних слов не любим. Объясните без увёрток, зачем вы посещали дом Ивана Долгорукова в начале января и с кем там говорили. А потом объясните, почему сразу после этого исчезли на три недели и где пропадали.

Виктор понимал: если сейчас солгать — ложь вскроется немедленно. У них есть свидетель, привратник. Возможно, есть и другие глаза. Выходило, что настоящий Шумилов действительно был у Долгоруких до своей болезни — и это объясняло интерес Меншикова к скромному подканцеляристу. Светлейший, видимо, не просто так выделил Шумилова из сотен чиновников: тот уже до болезни работал по Долгоруким. Вопрос — на кого.