Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 3)

— Слышал, — ответил он осторожно. — В городе говорят разное.

— В городе всегда говорят разное, — отрезал Меншиков. — А я тебе скажу правду. Государь умирает. Лекари разводят руками. Дни его сочтены. И когда это случится

Он осёкся, словно спохватившись, что говорит лишнее. Прошёлся до окна и обратно.

— Впрочем, об этом после. Сейчас другое важно. У меня есть сведения, что в Преображенском полку зреет смута. Кто-то мутит воду, распускает слухи, склоняет офицеров на сторону великого князя Петра Алексеевича. Мне нужно знать, кто именно, насколько серьёзно и далеко ли зашло. Моих людей они знают в лицо. А ты — человек новый, незаметный. Вот тебе первое дело.

Меншиков взял со стола небольшой конверт.

— Здесь имена, которые уже известны. Пойдёшь сегодня же в полковую слободу. Поговоришь с людьми. Послушаешь. Запомнишь. Завтра доложишься.

Виктор принял конверт. Рука чуть дрогнула, но он справился.

— Будет исполнено, ваша светлость.

— Не сомневаюсь. — Меншиков отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена. — И вот ещё что. Если услышишь что-то важное — не жди утра. Приходи сразу. В любое время. Мои люди тебя пропустят.

Виктор поклонился и вышел.

Глава 2. Чужое стадо

Глава 2. Чужое стадо

Выйдя от светлейшего, Виктор не сразу покинул особняк. Он задержался в приёмной, делая вид, что поправляет шейный платок — кружевное жабо, пожелтевшее от долгой лёжки в монастырской келье, — а на самом деле давал себе время осмыслить произошедшее. Сердце колотилось где-то у горла, но мысли, к собственному удивлению, выстраивались в холодном, почти в лабораторном порядке. Такое случалось в архиве, когда он натыкался на документ, переворачивавший прежнюю концепцию: сперва вспышка — потом спокойная, почти ледяная ясность.

Он только что говорил с Александром Даниловичем Меншиковым. Тем самым. Светлейшим князем, герцогом Ижорским, генералиссимусом, кавалером ордена Святого Андрея Первозванного и ордена Слона, членом Лондонского Королевского общества — перечисление титулов занимало в голове Виктора отдельную ячейку памяти, потому что в своей прошлой жизни он однажды потратил целый день в архиве, выписывая их из подлинных грамот. Тогда это было академическим интересом. Теперь — вопросом выживания.

Он получил первое задание. Задание опасное: влезть в Преображенскую слободу, послушать разговоры, доложить. И сделал это, не выдав ни страха, ни своей главной тайны. Теперь оставалось только оправдать доверие — или провалиться с такими последствиями, о которых не хотелось даже думать. Меншиков не прощал ошибок. Виктор знал это из истории. Знал он и другое: светлейший ценил ум и исполнительность едва ли не выше родовитости. Сам выбился из низов — и в других уважал способности, а не происхождение. Это давало шанс.

В приёмной снова появился Гурий Волков. Секретарь светлейшего держался всё с тем же непроницаемым выражением холёного лица, но взгляд стал чуть более цепким — Виктор физически ощущал, как его оценивают, словно некий механизм внутри Волкова перебирал невидимые шестерёнки, калибруя степень полезности нового человека. Одет секретарь в камзол из английского сукна с серебряными пуговицами — неброско, но дорого, как одеваются люди, которым не нужно доказывать своё положение.

— Его светлость распорядился выдать вам потребную сумму, — произнёс Волков, протягивая кожаный кошель, ощутимо тяжёлый. — Шесть рублей серебром. Хватит и на извозчика, и на угощение нужным людям. Отчитаетесь опосля.

— Благодарю, — ответил Виктор, пряча кошель за пазуху. Пальцы ощутили приятную тяжесть. Шесть рублей по меркам 1725 года — сумма большая. Рядовой солдат получал в год около десяти рублей; мелкий подканцелярист вроде Шумилова — немногим больше. Меншиков швырялся деньгами так же, как и людьми: широко, не считая, но требуя результата.

— Когда прикажете явиться с докладом?

— Завтра к вечеру. Но если что-то горячее — немедля, как князь велел. — Волков помолчал, перебирая в пальцах массивную печатку на среднем пальце. Движение машинальное, но Виктор отметил: секретарь носит перстень с гербом, стало быть, сам не из простых. — Мой совет, господин Шумилов: не ходите в слободу в этом.

Он указал взглядом на зелёный камзол Виктора — добротный, с серебряным шитьём, хоть и поношенный.

— Там таких не носят. Одевайтесь проще. Я велю людям дать вам тулуп и шапку поплоше. Вам надобно выглядеть как человек из мещан или из мелких приказных, а не как дворянин. В слободе, знаете ли, к дворянам отношение особенное. Гвардия своё достоинство блюдёт.

Через четверть часа Виктор вышел из особняка Меншикова в нагольном тулупе поверх старого камзола, в надвинутой на брови овчинной шапке и простых сапогах. От прежнего облика остались только руки — те самые, со старым шрамом и чернильной мозолью, выдававшие в нём человека, привыкшего к перу. Впрочем, в слободе могли встретиться и писари, и полковые канцеляристы: это не вызвало бы подозрений. Хуже было другое: в покрое тулупа, в отсутствии военной выправки, в манере держаться — во всём этом опытный глаз мог распознать чужака. Виктор понимал, что его главное оружие сейчас — не деньги и не связь с Меншиковым. Главное сейчас способность притворяться. И он собирался использовать её на полную.

Морозный туман сгущался над городом. Февраль в Петербурге всегда был месяцем туманов: Нева ещё спала подо льдом, но болота вокруг города уже начинали дышать сыростью. Виктор нанял сани у ближайшего извозчика — угрюмого мужика в рваном треухе — и велел ехать в Преображенскую слободу, на левый берег Невы, за Литейный двор.

Пока сани скользили по укатанному снегу, взрезая полозьями ледяную корку, он обдумывал задание. Преображенский полк — старейший гвардейский полк, основанный Петром ещё в «потешные» времена, в 1683 году, в подмосковном селе Преображенском. Из этого полка выросли и офицерский корпус, и многие государственные деятели. Именно преображенцы вместе с семёновцами решали судьбу престола. В реальной истории они поддержали Екатерину благодаря усилиям Меншикова и генерала Бутурлина. Но здесь, судя по заданию, что-то пошло не так. В полку явно зреет смута, и кто-то склоняет гвардию на сторону Петра Алексеевича, десятилетнего внука императора.

Виктор помнил имена, значившиеся в запечатанном конверте, который он прочёл в санях, разломив сургуч и прикрывая бумаги полой тулупа от ветра. Меншиков не боялся, что гонец сунет нос в бумаги: князь, похоже, специально дал прочесть, проверяя, сделает ли порученец правильные выводы. Среди подозреваемых значились трое: поручик Иван Козлов, сержант Фёдор Щепотьев и некий солдат по фамилии Дронов, о котором было сказано лаконично: «Дерзок, говорлив, имеет дружбу с людьми Долгоруких». Ниже приписка другим почерком — вероятно, самого Волкова: «Дронова проверить в пьервую очередь. Ежели заговорит — доставить». И подпись: не привычная «светлейший», а короткое, энергичное «М.».

С этого и следовало начать. Но соваться к Дронову сразу было бы глупо. Сначала — осмотреться, послушать, понять расстановку сил.

Слобода встретила его запахом дыма, конского навоза, и мокрой шерсти. Дома здесь пониже, чем в центре, — в основном деревянные, с высокими крыльцом и глухими заборами, за которыми изредка слышался собачий лай. Вдоль главной улицы тянулись коновязи. У полковых бань, из которых валил густой пар, толпились солдаты с вениками и деревянными шайками, хохотали, хлопали друг друга по спинам. Где-то в стороне бил барабан — размеренно, однообразно, отбивая шаг учебной роты. Виктор прислушался Ритм чёткий, прусский, с характерной оттяжкой на четвёртую долю. Петровская муштра. Орднунг.

Он отпустил возницу у кабака с грубо намалёванной вывеской: кривой двуглавый орёл держал в лапах штоф и глиняную кружку. Под вывеской нацарапано углём, явно не самой твёрдой рукой: «Государство угощает». И ниже, помельче: «В долг не даём». Заведение явно посещалось нижними чинами — может быть, и сержантами, но не офицерами: те пили в другом месте.

Он вошёл.

Внутри сильно накурено и слишком шумно. Сизый табачный дым плавал слоями, подсвеченный масляными лампами. Длинные дубовые столы, лавки, глиняные кружки, оловянные тарелки с квашеной капустой и крупно нарезанной солониной. За стойкой целовальник — красномордый мужик с руками-лопатами — разливал что то из штофа Посетители: солдаты в расстёгнутых мундирах, у некоторых на груди виднелись нашивки за ранения, у одного не хватало уха; несколько сержантов с тросточками — знаком отличия. Ещё пара писарей с чернильными пятнами на пальцах и угрюмый купец в углу, который явно не рассчитывал оказаться в такой компании и теперь боялся поднять глаза от тарелки.

Виктор, войдя, на мгновение замер у порога, давая глазам привыкнуть к полумраку, и быстрым взглядом оценил помещение. За дальним столом сидели четверо гвардейцев и о чём-то негромко, но горячо спорили. Справа, у окна, — одинокий сержант с кружкой пива и кислым выражением лица. Лицо пересекал старый шрам — от левого виска до угла рта. Именно таким Виктор представлял Щепотьева. Отдельно от всех расположился человек в штатском платье, по виду — купец или подрядчик, нервно крошивший хлеб на столе.

Виктор взял кружку кваса (пить хмельное пока не стоило: голова должна оставаться ясной), сел так, чтобы слышать дальний стол, и принялся неспешно цедить напиток. Квас оказался крепким, хлебным, с кислинкой — явно домашнего приготовления, а не разбавленная бочковая бурда.