Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 2)

После смерти Петра начнётся борьба за престол. Две партии: одна — за Екатерину, вдову императора, во главе с Меншиковым; вторая — за малолетнего Петра Алексеевича, внука Петра, во главе с родовитой аристократией — Долгорукими, Голицыными, Репниными. Меншиков победит, возведёт на трон Екатерину и станет некоронованным правителем. На два года. Потом Екатерина умрёт, на престол взойдёт Пётр II, и дни Меншикова будут сочтены. Ссылка, опала, смерть.

Это — реальная история. Она приведёт к волнениям и череде переворотов в стране. Россия станет слабее.

Но теперь здесь есть он. Виктор Стрельцов, тридцатилетний историк, кандидат наук, специалист по петровской эпохе. В теле мелкого подканцеляриста, который, судя по всему, успел чем-то заинтересовать самого Меншикова. И это даёт ему шанс — единственный, невероятный, невозможный — шанс вмешаться.

Но прежде чем менять историю, её нужно понять изнутри.

Отец Никодим ушёл, забрав кружку. Виктор лежал в полумраке и смотрел на дрожащий огонёк лампады. Он не знал ещё одного: как именно он попал в это тело и что стало с прежним хозяином. Впрочем, ответа на этот вопрос у него, скорее всего, не будет никогда.

Оставалось принять правила игры.

Через день он уже мог ходить по келье без посторонней помощи. Ещё через день — вышел в коридор. Монахи поглядывали на него с опасливым любопытством, но не заговаривали. Кормили исправно: каша, хлеб, изредка — варёная рыба. Виктор поглощал всё с жадностью, словно восстанавливал не только силы, но и связь с этим миром. Тело Шумилова постепенно приходило в норму — худое, жилистое, выносливое, привычное к холоду и скромной пище. Руки, как выяснилось, были руками человека, привыкшего писать: на среднем пальце правой — старая чернильная мозоль, почти стёршаяся за время болезни.

На пятый день после пробуждения в монастырь прибыл посланец от Меншикова.

Виктор как раз сидел в трапезной, когда отец Никодим вошёл и негромко сообщил:

— За тобой, Иван Григорьевич. Княжеский человек. Ждёт во дворе. Велел собираться.

Виктор отставил миску, поднялся. Сердце стучало быстрее обычного, но он не позволил себе волнения. Подканцелярист не должен выказывать страх перед теми, кто выше, — но и спокойствие не должно походить на дерзость. Нужно войти в роль, и войти быстро.

Он переоделся в ту одежду, что нашлась в келье: те самые тёмно-зелёный камзол, простые суконные штаны, сапоги — крепкие, но явно не новые. Кружевной шейный платок — жабо — был сложен аккуратно, но пожелтел от лёжки. Виктор повязал его как сумел, надеясь, что выглядит не слишком по-современному.

Во дворе монастыря стояли сани, запряжённые парой лошадей. Возница в нагольном тулупе курил трубку. Рядом с санями, заложив руки за спину, прохаживался человек в добротной шубе, крытой синим сукном. На вид около сорока, бритый, с гладко зачёсанными назад волосами. Пальцы унизаны перстнями, но без излишней вычурности. Лицо холёное, но не расслабленное — лицо человека, который давно и плотно занимается чужими делами и привык держать рот закрытым.

— Шумилов? — спросил он, оглядев Виктора с ног до головы. — Я — Гурий Волков, секретарь его светлости. Велено доставить вас в дом светлейшего на Васильевском. Князь желает видеть вас незамедлительно. Садитесь.

Виктор молча кивнул, забрался в сани. Волков сел рядом, возница тронул, и сани, скрипя полозьями по утоптанному снегу, покатили со двора.

В лицо ударил морозный ветер. Виктор кутался в старый плащ, который дал ему отец Никодим, и смотрел по сторонам, стараясь не выдать потрясения.

Петербург начала 1725 года. Узкие улицы, мощённые брёвнами. Деревянные дома с высокими крыльцами. Кое-где уже высятся каменные особняки — творения Трезини и его учеников. Прохожие в длиннополых кафтанах и тулупах, женщины в салопах и платках. Солдаты в зелёных мундирах с красными обшлагами. Лавки с нарисованными вывесками. Дым из печных труб, запах дёгтя, конского навоза и сырой древесины. И надо всем — низкое, серое небо, с которого время от времени сыпал мелкий колючий снег.

Всё это было знакомо ему по документам, по гравюрам и по архивным планам. Видеть это вживую, слышать, вдыхать — совсем другое.

— Вы, говорят, память повредили? — негромко спросил Волков, глядя куда-то вперёд, поверх голов лошадей.

— Так и есть, — ответил Виктор. — Горячка. Помню немногое.

— Князю не понравится. — Волков усмехнулся одними губами. — Он вас на особом счету держал.

— На особом? Я всего лишь подканцелярист.

— Бросьте. — Волков наконец взглянул на него. Взгляд был острый, оценивающий. — Не скромничайте, господин Шумилов. Вы вели опись конфискованных имений по новгородскому делу. И нашли там то, чего другие не видели. Князь тогда изволили заметить: «Этот малый глядит не на бумагу, а сквозь неё». Так что память вам лучше восстановить. Понадобится.

Сани свернули на набережную, и Виктор увидел Неву — широкую, замёрзшую, запорошенную снегом. Через реку тянулись цепочки следов и санных полозьев. На том берегу темнели корпуса Адмиралтейства и поднимался шпиль Петропавловского собора.

Виктор смотрел на город, которому суждено было стать столицей империи, и думал о том, что через месяц здесь всё начнёт меняться. Империя останется без императора. Меншиков начнёт взлёт и падение. А он, Виктор Стрельцов, затерянный в теле мелкого чиновника, должен будет решить, на чьей он стороне и какую цену готов заплатить.

Дом Меншикова на Васильевском он узнал сразу — знаменитый особняк, первое каменное здание в этом районе, построенное итальянскими мастерами. Высокое крыльцо, колонны, лепнина. У входа — караул. Солдаты вытянулись, завидев Волкова.

— Идём, — бросил секретарь, легко сбегая с саней. — Светлейший ждать не любит.

Виктор поднялся по широкой лестнице, стараясь не выдать волнения. Дом внутри был обставлен с той смесью европейской роскоши и азиатского размаха, которая так поражала иностранцев в петровских вельможах. Гобелены соседствовали с изразцовыми печами, винецианские зеркала — с собольими шкурами, разложенными на дубовых лавках. Всюду сновали слуги. Пахнет свечным воском, деревом, табаком и чем-то пряным

Волков провёл его через анфиладу комнат и остановился перед высокой резной дверью.

— Ждите.

Он скрылся за дверью. Прошло минуты три, показавшиеся часом, прежде чем дверь снова отворилась и Волков коротко бросил:

— Входите. Князь вас примет.

Виктор перешагнул порог.

Кабинет светлейшего был огромен. Потолок терялся в полумраке, несмотря на два десятка свечей в массивной люстре. У дальней стены высился письменный стол, заваленный бумагами, картами, книгами. У окна стоял высокий человек в домашнем камзоле из тёмно-синего бархата.

Князь Александр Данилович Меншиков. Светлейший был именно таков, каким его описывали современники: высок, широкоплеч, с крупными чертами лица и тем особым, цепким выражением серых глаз, которое равно могло означать и милость, и угрозу. Волосы, ещё не тронутые сединой, были собраны в простой хвост. На нём не было парика, орденов, парадного платья — только камзол да перстень с крупным изумрудом на указательном пальце, — но власть ощущалась в каждой детали. Она была в осанке, в повороте головы, в том, как он стоял, заложив одну руку за спину.

— Подойди, — произнёс он, и Виктор повиновался. Голос у князя был низкий, с лёгкой хрипотцой, но отчётливый.

Остановившись в трёх шагах, он поклонился — как умел, надеясь, что достаточно низко.

— Ну, здравствуй, Иван Григорьевич, — сказал Меншиков, и Виктор почувствовал на себе его взгляд. — Мне доложили, ты чуть не помер. Горячка скверная штука... Но ты, я вижу, выкарабкался. Это хорошо! Плохо то, что ты, говорят, память потерял. Так?

— Так и есть, ваша светлость, — ответил Виктор, старательно имитируя манеру речи, которую слышал в монастыре. — Помню немногое

— А что именно помнишь?

— Помню, что служу по городовым делам. Что занимался описями. И что вы, ваша светлость, изволили проявлять ко мне интерес.

Меншиков усмехнулся.

— Интерес Хорошее слово! Ты мне грамотку составил в ноябре — о том, сколько денег оседает в новгородских вотчинах, мимо казны. Цифры вывел такие, что у Сената бы глаза на лоб полезли. Я тогда подумал: вот человек, который умеет считать. А тех, кто умеет считать, надо держать при себе.

Он прошёлся вдоль стола, взял в руки какую-то бумагу, мельком глянул и бросил обратно.

— Но память твоя, Иван Григорьевич, сейчас мне без надобности. Мне нужны твои глаза и твоя способность видеть то, чего другие не замечают. Справишься — останешься при мне. Не справишься — вернёшься в свою канцелярию переписывать реестры до скончания века.

Виктор молча кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Он понимал, вот он этот момент выбора. Сейчас, в первые же минуты, решается его судьба в этом мире. Меншиков не прощает ошибок — это он знал из истории. Но он также ценит ум.

— Что прикажете делать? — спросил он, поднимая глаза на князя.

Меншиков чуть прищурился, словно решая, стоит ли продолжать разговор, и наконец бросил коротко:

— Государь болен. Ты знаешь?

Виктор замер. Он знал — точнее, помнил из своего времени, что болезнь Петра началась в январе 1725 года и закончилась смертью 28 января. Но что знал об этом настоящий Шумилов, мелкий чиновник? Вероятно, то же, что и все: государь нездоров, но подробности неизвестны.