Денис Ган – Наследники Петра. Том 1. Чужое тело (страница 1)
Денис Ган
Наследники Петра. Том 1. Чужое тело
Глава 1. Пробуждение
Глава 1. Пробуждение
Сознание вернулось не просто вспышкой, а медленной, мучительной волной, словно его вытаскивали из глубокого колодца за волосы. Сперва пришёл звук — монотонный, тягучий, похожий на заупокойное пение. Затем возник запах — воск, ладан, сырая шерсть и ещё что-то сладковатое, болезненное, такое что бывает в комнатах, где долго лежит тяжелобольной. И лишь потом — боль.
Она пульсировала в затылке, растекалась по позвоночнику, отдавалась в висках при каждом новом ударе сердца. Виктор попытался поднять руку но не смог. Тело не слушалось. Оно было чужим: неправильной длины, неправильного веса, с одеревеневшими мышцами и странной, ватной слабостью в суставах. Он попытался открыть глаза, но веки поддались с трудом, будто склеенные.
Потолок над ним оказался низким, сводчатым, сложенным из потемневшего кирпича. Масляная лампада в углу отбрасывала дрожащий оранжевый свет. Пение доносилось откуда-то снизу, приглушённое толстыми стенами, — мужские голоса, низкие, размеренные, тянули что-то на незнакомом языке. Не на церковнославянском — Виктор знал его по научным публикациям, — но похожее.
Он скосил глаза. Рядом с постелью стоял грубо сколоченный стол, на нём — глиняная миска с какой-то тёмной жидкостью и огарок свечи в медном подсвечнике. Стул с высокой спинкой, на спинке висит камзол тёмно-зелёного сукна с потускневшим серебряным шитьём. Пол из широких досок, щели между ними забиты паклей. Окно — узкое, забранное какими-то полупрозрачными пластинами в свинцовом переплёте — почти не пропускало света.
Виктор закрыл глаза и попытался вспомнить.
Последнее, что сохранила память: он сидел в архиве, в читальном зале РГАДА, перед ним лежали подлинные ведомости Камер-коллегии за 1724 год. Он работал над докторской — исследовал финансовые механизмы петровской эпохи, логистику, систему подушных сборов. Фамилия Меншикова всплывала то и дело, как и положено. Светлейший князь в те времена запускал руку во все пироги. Потом — обеденный перерыв. Он вышел на улицу, на Большую Пироговскую, за кофе и бутербродом. Переходил дорогу. Кажется, видел боковым зрением чёрный джип, летящий на красный. Дальше — темнота
ДТП. Кома. Вероятно, он в больнице. Но эта комната не походила ни на одну больничную палату, которые Виктор видел. И камзол — откуда, чёрт возьми, в реанимации камзол восемнадцатого века? И это пение
Дверь отворилась, но как-то уж со слишком тяжёлым скрипом... В комнату вошёл человек в длинном тёмном одеянии, в низко надвинутой скуфейке. Бородатый, сутулый, с морщинистым лицом и настороженным взглядом. Увидев, что Виктор смотрит на него открытыми глазами, он вздрогнул, перекрестился и отступил на шаг.
— Очнулся? — произнёс он надтреснутым голосом. Язык вроде русский Правда с каким то непривычным выговором, певучим и твёрдым одновременно. — Слава те, Господи. А мы уж соборовать хотели. Третью неделю лежишь в беспамятстве.
Виктор открыл рот, но быстро понял что горло перехватило. Собственные губы казались непослушными, язык — толстым и неловким.
— Где я? — прохрипел он.
— В келье, — ответил бородатый. — При Александро-Невской обители. Ужо думали, отойдёшь. Лекарь сказывал — горячка. А ты, знать, крепок. — Он помолчал, покачал головой. — Князь присылал человека справляться, два раза присылал. Велел дать знать, коли очнёшься.
— Князь? — переспросил Виктор. Мысли ворочались медленно, неповоротливо.
— Светлейший князь Меншиков, кто ж ещё. Ты у него в милости, знать. Или в долгу. — Монах снова перекрестился. — Лежи. Сейчас принесу взвару. Пить тебе надобно, а говорить — погодя.
Он вышел, осторожно притворив дверь. Виктор остался один.
Меншиков Александро-Невская обитель. Третью неделю без памяти Мозг отказывался принимать происходящее за реальность, но параллельно, на каком-то другом уровне — профессиональном, исследовательском — уже начал сопоставлять факты.
Александро-Невский монастырь, основанный Петром в 1710 году, действительно существовал. В середине 1720-х там мог находиться человек в тяжёлом состоянии. Монастырская братия, лекарь, посланцы Меншикова — всё это складывалось в непротиворечивую картину. Бредовую, но непротиворечивую.
Если это не бред.
Виктор усилием воли заставил себя поднять руку и поднёс её к лицу. Рука была не его. Он знал свои руки: длинные пальцы пианиста, которые мама когда-то называла аристократическими. Эти же были грубее, с более короткими пальцами, с загрубевшей кожей на подушечках, с тонкой белой полоской старого шрама, пересекавшей основание большого пальца. Обручального кольца не было, но на среднем пальце темнел след от перстня, который носили долго, не снимая.
Он попытался сесть. Тело отозвалось болью в пояснице и головокружением, но подчинилось. Виктор спустил ноги с постели — деревянного топчана с соломенным тюфяком — и осмотрел себя. Длинная холщовая рубаха до колен. Худые, но жилистые ноги с выступающими коленными чашечками. Босые ступни. Волосы, упавшие на лоб, оказались тёмно-русыми, почти без седины, и гораздо длиннее, чем он привык носить. Он вскинул руку к лицу — по щекам и подбородку кололась как минимум трёхнедельная щетина.
Он в чужом теле. Или в своём, но катастрофически изменённом. Первое объяснение противоречило всему, что он знал о мире. Второе оставляло слишком много вопросов: шрам, перстень, обстановка — детали, которые не могли ему привидеться.
Нужно было зеркало.
Он медленно встал, держась за стену. Пол качнулся под босыми ступнями, желудок сжал болезненный спазм — тело молило о пище и питье, — но Виктор сделал шаг, другой, добрался до стола, на котором стояла миска. В тёмной жидкости плавали размякшие травы. Он поднёс миску к губам и сделал глоток: горьковато, но терпимо.
На столе, рядом с огарком свечи, лежала небольшая книга в потёртом кожаном переплёте с медными застёжками. Виктор машинально открыл её. «Арифметика» Магницкого. 1703 год издания. Он помнил эту книгу по описаниям — первое печатное математическое руководство в России, по которому учили навигаторов и артиллеристов. Форзац исписан мелким, убористым почерком. Он поднёс книгу ближе к свече и с трудом, по слогам, разобрал:
«Сия книга принадлежит подканцеляристу Канцелярии городовых дел Ивану Григорьеву сыну Шумилову. Куплена на собственные деньги в Санкт-Питербурхе генваря 5-го дня 1724 года».
Шумилов. Иван Григорьевич Шумилов. Виктор попытался вспомнить эту фамилию в контексте исторических источников — и не смог. Ни в одном из изученных им документов петровской эпохи она не встречалась. Обычный мелкий чиновник, один из тысяч.
Теперь это он?
Дверь снова отворилась. Вошёл давешний монах с глиняной кружкой, от которой поднимался пар, и куском ржаного хлеба.
— Сядь, — велел он строго. — Не держись на ногах, упадёшь. Выпей сперва, потом уж расспрашивай.
Виктор безропотно опустился на край топчана, принял кружку. Взвар оказался тёплым, травяным, с мёдом. Он пил мелкими глотками и чувствовал, как жизнь медленно возвращается в тело. Потом принялся за хлеб — грубый, с отрубями, но на удивление вкусный.
Монах стоял над ним, скрестив руки на груди.
— Как звать-то тебя? — спросил Виктор, прожевав.
— Отец Никодим. Келарь здешний.
— А меня, значит, Иваном. Иван Шумилов.
Отец Никодим кивнул.
— Привезли тебя на монастырской телеге, без памяти, в одной рубахе. При тебе были бумаги, сургучная печать и кошель с серебром. Документы я княжьему человеку передал, серебро — в сохранности, отдам, когда окрепнешь. Ты скажи, чай, помнишь ли, откуда ты и что с тобой приключилось?
Вопрос был ожидаемым, и Виктор был к нему готов — настолько, насколько вообще может быть готов человек, проснувшийся в прошлом.
— Помню мало, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и чтобы непривычный выговор не слишком резал слух. — Служу в Канцелярии городовых дел. А что случилось будто пелена. Горячка, верно, память отшибла.
Отец Никодим понимающе покивал.
— Бывает. Горячка — она и разум мутит, и тело сушит. Ты вот что: дня два-три ещё полежи. Я велю послать человека к князю, доложить, что очнулся. А там уж как он решит.
— Князь присылал?
— Дважды присылал молодца из своих. Фамилию не сказывал, но по платью — не из простых. Спрашивал, жив ли ты, не заговаривался ли в беспамятстве. — Монах чуть нахмурился. — Ты б поосторожнее, сыне. Светлейший, он милостив, пока польза есть. А как польза кончится
Он не договорил, но Виктор понял.
Он знал историю реального Меншикова лучше, чем кто бы то ни было в этом столетии. Знал его взлёт — от торговца пирогами до светлейшего князя, генералиссимуса, фактического правителя империи при Екатерине. Знал его падение — ссылку в Берёзов, смерть в безвестности, вдали от двора, от власти, от всего, ради чего он жил. И знал, что всё это начнётся в самое ближайшее время.
Если только уже не началось.
Виктор допил взвар и лёг обратно, но не потому, что хотел спать. Ему нужно было подумать.
Итак, что он знает точно?
Он находится в России, в Петербурге, в Александро-Невском монастыре. На дворе — январь 1725 года, самое начало года, потому что книга Шумилова куплена в январе, а сам он, судя по всему, заболел и впал в беспамятство спустя недолгое время. В реальной истории Пётр I умер 28 января (8 февраля по новому стилю) 1725 года. Если дата верна, до смерти императора остаются считанные дни. Может быть, недели.