Денис Безносов – Территория памяти (страница 9)

Не знаю, насколько такое противоречит модели Вико, но теоретически каждая из трех фаз может замкнуться в локальную спираль, и отдельно взятая цивилизация станет блуждать в одних и тех же траекториях, покорно маршировать по концентрическим, концентрационным, кругам, захлебываясь саморазрушением, беспочвенным представлением о собственном превосходстве.

То есть безапелляционное превосходство становится обусловлено саморазрушением и наоборот, чем вернее я умею разрушать и саморазрушаться, тем скорее мир склонится перед моим величием, ибо что может быть нагляднее, чем руины, сходное состояние в некоторой степени свойственно пубертатной одержимости, но в то же время сродни старению, маразматическому угасанию.

Видел Кумскую Сивиллу в бутылке, дети спрашивали ее, чего тебе надо, Сивилла отвечала, надо помереть.

Она превращается в такой же размноженный эйдос бородатого уитмена, которого нет-нет да и встретишь в произвольном месте, на улице, в метро, на экране транслирующего устройства.

Цивилизация-Сивилла, ее голова и тело скукожились, представляются лица индейских высушенных голов тсантса, никак не может выбраться из спирали, сомнамбулически волочит по кругу ноги либо висит, ухватившись за выступ чистилища.

Или сидит за огромным овальным столом, кряхтя, встает, взбирается на трибуну под торжественную музыку, приглаживает рукой лысину и, поглядывая исподлобья на журналистов и подчиненных, долго говорит, покашливая, в микрофон о своей духовности, о своей нравственности, об исторической справедливости или сидит на неудобном стуле напротив и слушает сама себя, в большом декорированном зале, силясь не уснуть посреди собственного выступления, по очереди прикрывая то один, то другой глаз, переговаривается сама с собой, отпускает язвительные комментарии, едва заметно усмехается в ответ.

Если продолжать о сущности цикличного саморазрушения, следуя тройственным пристрастиям Вико, имеет смысл выделить три причины.

Недоверие к другому, который не сумеет разрушить меня настолько же правильно и основательно, как это сделаю я сам.

Подсознательное стремление во что бы то ни стало прекратить устоявшийся и наскучивший ход событий, пойти ва-банк ради завершения, но не отступая при этом от алгоритмов, подсознательное самоубийство с уверенностью в незавершаемости, и они, выйдя, пошли в стадо свиное, и вот все стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде.

Наконец, исключительно родное и генетиче-ски понятное наслаждение страданием, как у Достоевского, замаскированное под основополагающую идею.

Проще говоря, недоверие, обида, страх.

Corsi e ricorsi, снова и снова, даже не могу разглядеть, где именно новая спираль прорастает сквозь старую, уместно ли вообще говорить о прорастании нового-старого, уместно ли вообще говорить.

Ясперс видит кипы заполненных бумаг, слышит слова, добрая часть которых не то чтобы непонятна, избыточна, тяжеловесные фразы, призванные делать речь прозрачной, емкой, основательной, путаются в траекториях, ничего не обозначая, кроме процесса говорения, не нужны никому, только самим себе и правилам умножения, разрастаются подобно раковым опухолям на голосовых связках, но почему-то должно слагать одинаковые письма, открывать одинаковые двери в одинаковых коридорах, отыскивать за ними одинаковые комнаты, одинаковых людей, походящих на кукол, дернул такую, перевернул, повторяет заученное наизусть, толковать с ними, задавать конкретные вопросы, бережно взвешивая каждый слог, опираясь исключительно на логику, обретать расплывчатые ответы, предназначенные для разъяснения, так, пожалуй, устроен порядок, медитативно циркулирующий механизм, запущенный без живого существа, смалывающий в пыль отобранные из соображений тождества громадные булыжники, покорно вверяя себя ему, свидетель свидетеля, экспонат, следящий за экспонатами, устало бредущий наблюдатель, увлекшись самоповторением, пережевывает собственную речь.

Ясперсу мерещится или снится специфический персонаж, он стоит, послушно вытянув руки, беззащитно-затравленно-звериный взгляд, нагое тело, на стульях вокруг сидят они, пристально осматривают его с ног до головы, с любопытством, как некое диковинное животное, с высокомерием, неминуемо сознавая бесспорное над ним превосходство, впрочем, их интерес невелик, дряхлое, тощее, неприглядное тело, обвисшая кожа, смехотворная поза, осунувшееся лицо, восковым чулком натянутое на череп, бледно-серая щетина, сморщенный лоб, редкие зубы.

Персонаж зауряден, потому их интерес иссякает, они принимаются за оживленную беседу, вскоре уже его не замечают, не пренебрегают или брезгуют, именно забывают о нем, а он послушно продолжает дожидаться в той же позе, неподвижно, потом они встают и, весело беседуя, удаляются, он продолжает стоять, уходя, они гасят в помещении свет, он продолжает стоять, не шелохнувшись, в темноте, одна за другой хлопают двери, издалека доносится смех, персонаж не двигается, напрашивается крупный план на его истощенном лице.

Чуть позже люди, похожие на тех, что рассматривали персонажа, собираются в большом деревянном зале за длинным овальным столом с громоздкими креслами по периметру и дополнительными стульями позади, для сопровождающих.

Ясперс видит их будто сверху, из угла, его взгляд, как объектив камеры наблюдения, медленно карабкается по помещению.

Они делятся на тех, чье имя внесено в протокол, и тех, кто будет исполнять прописанные в протоколе поручения, первые ведут непринужденные светские беседы, вторые подобострастно молчат, изредка произнося короткие фразы, кивая в специально отведенных для них паузах, записывают.

Через некоторое время, как всегда с небольшим опозданием, в зал входит остроносый, очки в роговой оправе, от горла тонкий галстук в полоску, он здоровается, пожимает послушные руки, молчаливо разрешает всем занять места, распределенные заранее, согласно системе либо сугубо индивидуальным пристрастиям.

Перед каждым положен протокол, принятые всеми, разумеется единогласно, решения и поручаемые виды работ, сочиненные сопровождающими заблаговременно, перед некоторыми специально заготовленные монологи, предназначенные для прочтения во время заседания либо для приближенного пересказа, ради эффекта произвольной импровизации, очередность выступлений определяется протоколом, регулируется остроносым в очках, последствия выступлений не имеют значения, результат предопределен, обсуждения условны и требуются для воспроизведения нужной атмосферы.

Действие начинается со вступительного слова, развивается по сценарию-протоколу, когда дело доходит до воспроизведения монологов, видно, как некоторые из сопровождающих, сидя позади, полузаметно шевелят губами в унисон говорящим, любопытно было бы представить эту сцену в виде оперы или мюзикла, тогда бы действующим лицам пришлось не произносить, но выпевать заготовленные реплики.

Основным и главным ответственным лицом за соответствующую работу в учреждении является соответствующее ответственное лицо, представляю, как женщина с избыточным макияжем и намертво зафиксированными волнистыми волосами выпевает каждое слово.

Они обсуждают, что допустимо, что нет, извлекают из себя безопасные фразы, заученные аргументы, понимающе соглашаются с новыми запретительными мерами, с ограничениями, соглашаются с чем-угодно, лишь бы их позвали на следующее заседание, и тем временем, как заводные игрушки, бубнящие заведомо сочиненное, сами того не замечая, невольно обретают веру в высокую ценность происходящего, в потребность новых запретительных мер, в допустимость и недопустимость определенных явлений и, что особенно показательно, определенных персоналий.

Сначала таких оставляют за скобками, смущенно обходят в разговоре, вы же сами все прекрасно понимаете, затем включают в списки, а вы видели, что он написал, видели, как он выглядит, затем педантично вычеркивают, давайте-ка не будем лишний раз рисковать, затем, уже ничего не стесняясь, осуждают вслух, значит не надо было так себя вести, одеваться, высказываться, тем более он ничего в этом деле не смыслит, ну и пусть уезжает.

Смотрю на их лица и точно знаю, что думает каждый из них, теоретически могу воспроизвести их мысли на бумаге, знаю, что будет дальше, представляю, как, опоздав на пятнадцать минут, например, из-за пробок на дорогах, в зал тихонько входит Ясперс, аккуратно прикрывает за собой дверь, проходит налево, по заднему ряду, садится на свободный стул возле одного из сопровождающих, извинительно улыбается, тем временем он следит за собой со стороны, будто сверху, из угла, наподобие камеры слежения, на нем серый костюм, зачесанные назад седые волосы, очки, некоторое время от сидит и вроде бы внимательно слушает, как выступающие обмениваются заготовленными репликами, стараются избегать противоречивых вопросов, аккуратно пересмеиваются, стоит кому-то упомянуть неуместного человека, он периодически немного прикрывает глаза, то ли от усталости, то ли от скуки, затем роется в правом внутреннем кармане пиджака, вытаскивает пожелтевшую, сложенную пополам бумагу, разворачивает.

Ihr seid mitverantwortlich.

Он снова смотрит в глаза человеку, на ссадину на его коленке либо дефект фотопечати, потом поднимает взгляд, эти люди пишут непонятные вещи, раньше такое звалось поэзией, произносит мужчина, его ровесник, он говорит, склонившись над микрофоном и изредка запинаясь, о необходимости сохранения культуры для подрастающих поколений, какая-то часть культуры нуждается в сохранении, другую ее часть, не соответствующую призрачным нормативам, должно исключить из употребления, придать забвению, признаки, по которым следует определять часть культуры, требующую скорейшего истребления, будут сформулированы людьми, не имеющими к культуре никакого отношения, но уполномоченными принимать решения, такая структура зарекомендовала себя как наиболее эффективная.