Денис Безносов – Территория памяти (страница 8)

Поезд замедляется, в поле зрения вплывает бетонная платформа с невысоким заборчиком позади, затем редкие фигуры людей, расставленные наподобие столбов или деревьев, Ясперс не успевает прочесть название станции, не сказать, что ему интересно, как называется станция, до конечной тридцать четыре минуты, когда поезд останавливается, он видит в окне женщину с потертой коричневой сумкой в левой руке, правой она держит за руку маленькую девочку, прежде чем пара сворачивает в сторону дверей, девочка на несколько секунд встречается с ним взглядом, через пару минут после того, как поезд трогается, к нему заглядывает кондуктор, смотрит на него, бормочет шепотом, у вас я уже проверял, исчезает, Ясперс по-прежнему один в купе.

Я не хочу нести ответственность, я не хочу осматриваться, стыдиться себя, я не способен перечеркнуть того, что произошло, в том числе от моего имени, иногда движения его губ совпадают с произносимым, я вынужден буду принять во всей полноте, пожалуй, так, я буду заново учиться смотреть в глаза, мы не отдельны, мы не по Штирнеру, как ни прискорбно, глаза крупным планом, на самом деле то, что я говорю, звучит убедительно, на самом деле я толком не знаю, как теперь быть, очевидно, что не все вели себя одинаково, что когда началось сокращение штатов, списки, рекомендательные меры, воспитательные беседы, когда потом я никуда больше не отпускал Гертруду, когда повсюду была эта риторика, что по-другому было нельзя, что вынужденные меры, и мы косвенно согласились, стали опять ходить на работу, с работы, пить чай, гладить рубашку.

Всякий раз, когда поезд заходит в тоннель, резко гаснет свет, зрение привыкает не сразу, и на несколько секунд кажется, что примерно так выглядит слепота, потом также внезапно в окне повисает новый пейзаж, все это время, в том числе внутри тоннеля, Ясперс, не переводя взгляда, смотрит сквозь стекло, ему нравится, когда темнота резко сменяется цветным кадром.

Ясперс стоит посреди пустой аудитории, ряды ступенями уходят вверх, кажется, будто над ним нет потолка, скамьи бесконечны, ему не видно ни задней стены, ни окошка с проектором, он молчит, тяжело дыша, не двигаясь.

Господин Ясперс, здравствуйте, я из газеты, вы не могли бы прокомментировать, он отворачивается, не желая дослушивать вопрос, он не знает этого человека, ему не интересно ничего комментировать, кажется, мужчина что-то сбивчиво, как пишущая машинка, тараторит ему вслед.

Ясперс сидит у себя в кабинете на Плёк, шестьдесят шесть, вертит в руках пожелтевшую листовку, потом снимает очки, кладет на стол, трет пальцами переносицу, веки, он слышит, как на кухне Гертруда гремит посудой, дверцами шкафчиков, ему нравится домашний звук.

Понимаешь, им вроде как все равно, говорит ей Ясперс, он снова нервно ходит по гостиной из стороны в сторону, все закончилось, и они не желают больше ни о чем думать, будто ничего, он закашливается, будто ничего не было, он молчит и выжидательно на нее смотрит, надеясь, что она что-то возразит, ты же понимал, прерывает молчание Гертруда, что твои лекции расценят как оскорбление невинных, которые не совершали никаких преступлений, она делает паузу, потом добавляет, либо проигнорируют, и неизвестно, что в нашем случае лучше.

Но ведь и мы с тобой, перебивает Ясперс, имеем самое непосредственное отношение, хотя, казалось бы, жертвы, я не отрицаю причастности, то есть я в первую очередь в таком случае оскорбляю сам себя, он останавливается, стоит молча посреди комнаты, в тишине стучат настенные часы, студентов раздражают мои лекции, продолжает он, и, кажется, преподавателей тоже, мы как будто с тобой по-прежнему в опасности, как будто ничего на самом деле не закончилось или снова повторяется сначала.

Они болтают про меня всякое за спиной, говорит Ясперс Ханне по телефону, коммунисты обвиняют в нацизме, обозленные неудачники зовут предателем, она слушает его молча, не перебивая, я ведь рассуждаю в первую очередь о самом себе, хотя мы с Гертрудой были в списках на депортацию, мы даже думали о совместном, я знаю, перебивает Ханна, я до сих пор, продолжает Ясперс, не понимаю, как нам удалось выжить, но все равно исхожу в первую очередь из себя, я не отгораживаюсь, мы все в той или иной степени имеем отношение, он молчит, что вы будете делать, спрашивает Ханна, после короткой паузы, уезжать, вздыхает Ясперс, все-таки, наверно, на этот раз уезжать.

Он стоит, сунув руки в карманы, у окна, смотрит, как под проливным дождем по улице проходят редкие фигуры с зонтиками, на нем серое пальто и серая шляпа, я готова, он оборачивается, Гертруда, тоже в пальто, стоит возле чемоданов в прихожей, она очень красива.

Ясперс сидит в кресле на Аусштрассе, сто двадцать шесть, на фоне кое-как сваленных на комоде книг, надев очки, немного склонившись, он внимательно вчитывается в список продуктов, которые Гертруда попросила его купить, он силится разобрать ее почерк, кое-где она явно спешила, и слова превратились в кардиограммы.

На фотографии шестьдесят восьмого года Гертруда смеется на фоне книжных полок, задорно приоткрыв рот, глядя немного поверх кадра, ее глаза сощурены, волосы собраны в хвост, слегка растрепаны, на ней черное платье с блестящими пуговицами и белым воротничком, она сидит на краю кушетки, опершись левой рукой о покрывало, ее лицо светится радостью.

Ясперс в темно-сером костюме-тройке лежит позади, на кушетке, положив голову на подушку, его седые волосы тоже слегка растрепаны, он что-то поправляет левой рукой у себя на груди, из-за движения запястье вышло размытым, он довольно улыбается, смотрит на нее, на фотографа, одновременно на нее и за пределы кадра, над его головой, приблизительно повторяя направление его взгляда, светится закрепленная на полке лампа.

IV. Вико. Заседание. Ясперс наблюдает. Vous les entendez[11]

Люди кажутся ему похожими, друг на друга, на каких-то других людей, увиденных, встреченных, дававших интервью, на людей, которых он никогда не встречал и не видел, но откуда-то знает.

Люди расставлены по безжизненному пространству улицы, алжирской пустыне, Липарскому острову, Долине смерти, прямоугольной венской Хельденплац, как куклы или иные неодушевленные предметы, согласно прихотливой схеме, умышленной последовательности, с соблюдением определенных интервалов.

Чисто оптическая либо звуковая ситуация, пишет Делёз, оказавшись внутри которой персонаж не понимает, как отвечать, пространства, изъятые из употребления, где он перестает испытывать какие бы то ни было чувства, бездействует.

А что, если есть определенное количество человеческих особей, прототипов, которые бесконечно приумножаются, щепетильно копируя первоисточники, случайно говорю об этом вслух, а собеседник снисходительно улыбается, знаю, насколько наивны эти размышления со стороны, насколько бессвязным может показаться текст.

Ясперс идет по улице сквозь движущихся ему навстречу людей.

Нелепое единение масс, обусловленное территорией, нелепое ощущение ответственности по территориальному признаку, сверка на основании места рождения, нелепая тяга к самоограничению ради умозрительного большинства, между тем ценность остается разве что в пределах культуры в широком смысле, остальное побочно, обеспечивает определенные, благоприятные, но чаще препятствующие условия.

В некоторых случаях единение масс может оказаться менее нелепым, но по-прежнему отвратительно ощущение ответственности по территориальному признаку, пренебрежение культурой, снаряд, разносящий в щепки здание картинной галереи, при любых условиях лишен смысла, несет разрушение, превентивное насилие напоминает ампутацию головы во избежание залысин.

Размышляя под неаполитанским солнцем о разнице между точными и гуманитарными науками, хотя научность последних весьма сомнительна, и последовательно критикуя картезианский рационализм, философ Вико заговорил об истории как о продукте человеческой деятельности.

То есть для анализа того или иного периода полезнее изучать плоды человеческой культуры, закрепленные в поэзии, обычаях, законах, религии, нежели строить исключительно математические модели.

Правда, Вико не обошелся без тройственности, продиктованной подсознательным, ибо что может быть совершеннее тройственности, но важно не это, а пресловутая цикличность, откуда среди прочего вызревает беккетовская мысль о Вико и Джойсе.

Неаполитанец, заразивший тройственностью не слишком близкого Гегеля, выделял три основные ступени развития цивилизации, длящиеся corsi e ricorsi[12], иными словами, вечным коловращением одних и тех же явлений.

Согласно Вико, всеобщая история развивается циклично и поступательно, все народы и прочее сущее в ней преодолевают некоторый жизненный цикл одинаково и бесконечно.

Вращающиеся боги, герои, человеки.

Мифология и теократия, феодализм и насилие, демократия и только потом всеобъемлющий рационализм Декарта.

Цикл бесконечного взросления от наивно-сказочного детства к взрослому рацио через бунтарский пубертат, переход от одного к другому кажется плавным, но только если находиться на достаточной дистанции.

Процессы corsi e ricorsi бесконечны, поскольку ничего никогда не завершается, но переходит в следующее, и человечество стремится, как запутавшийся Юпитер, к пожиранию самого себя, но не по кругу, по спирали.