Денис Безносов – Территория памяти (страница 7)

Вебер сидит на деревянном стуле, облокотившись о спинку, безучастно смотрит куда-то в сторону, сквозь окружающих, Лукач о чем-то сбивчиво рассказывает, Ясперс ловит себя на мысли, что в какой-то момент упустил ход разговора, отвлекся на пару минут, задумавшись, сколько человек единовременно может вместить помещение трактира.

Так вот он мне сказал, что пишет грандиозную книгу, великий немецкий роман, что-то по-настоящему значимое, и я там якобы есть, то есть присутствует персонаж, списанный с меня, мне это, конечно, чрезвычайно льстит, даже если он напишет про меня какую-то несправедливую пакость, хотя сомневаюсь, что он на это способен, при любом раскладе мне приятно, делает глоток, ну, что я невольно проник в литературу, хотя мне бы больше хотелось к Толлеру, в виде какой-нибудь абстракции, политической аллегории.

Вебер, воспользовавшись внезапной паузой, все так же безучастно глядя в сторону, я вам говорил, что моя мать из французских гугенотов, Ясперс качает головой, Лукач улыбается, то есть вы унаследовали строгость не от немцев, а от французов, глоток, звучит весьма любопытно.

А кальвинистам свойственна обостренная рациональность, даже некоторая зацикленность, Вебер лениво изучает пустой бокал, наливает вина, роняет несколько темных капель на бежевую скатерть, наверно, поэтому я почти всегда сторонился излишней эмоциональности, чтобы смотреть холодным взглядом, так ведь больше пользы, но и заблуждения неизбежны, Лукач улыбается, я ведь поначалу поддерживал это безумие, Вебер говорит, символически указывая себе за спину, хотя там ничего нет, кроме двери в подсобное помещение, Ясперс понимает, о чем он, но из соображений вежливости делает удивленный вид.

Добровольно напросился на фронт, считал своим долгом, они изучили бумаги, из-за возраста записали в резерв, я, конечно, изрядно сопротивлялся, размахивал руками, говорил про гражданский долг, при этом, конечно, поддерживал исключительно рационально, с прагматичной точки зрения, на лбу и висках у него поблескивает испарина, в помещении душно, Ясперс ощущает, как у него по спине сползает капля за каплей, мол, экспансия была неизбежной, полностью обоснованной, вынужденные действия, на которые непременно следовало пойти, меня тогда оставили здесь, в тылу, а понимание реальной ситуации пришло постепенно, потом, пока кайзер творил черт знает что, я однажды очнулся, по-другому взглянул на ситуацию.

С прагматичной точки зрения, Лукач задает вопрос, слегка склонившись над столом, Вебер смотрит ему в глаза, пожалуй, с прагматичной, как-никак это в крови, но и с этической тоже, впрочем, здесь интересно другое, я был уверен, что всегда исходил из целесообразности, но сейчас все чаще мне представляется, что, сам того не сознавая, я руководствовался преимущественно эмоциями, Вебер замолкает, повисает пауза, что скажете, Ясперс, Вебер внезапно смотрит на него, это можно отнести к психическим патологиям.

Ясперс улыбается, мы с вами обитаем внутри хаоса, многие решения спонтанны, не думаю, что всякое заблуждение следует относить к патологиям, он произносит это с нарочито легкомысленной интонацией, ему кажется, что собеседники заметили, Ясперс чувствует, как, наплывая с затылка, к нему возвращается утренняя мигрень.

Ясперс стоит на трамвайной остановке, под навесом, на нем светло-серый плащ, шляпа на два оттенка темнее, черные брюки, портфель в правой руке, намокшая газета под мышкой, поблизости никого нет, несколько сутулясь, он смотрит перед собой, его лицо ничего не выражает.

Не хочу иметь с ним ничего общего, теперь везде говорят, что у людей расходятся мнения, какие тут могут быть мнения, он рассеянно окидывает взглядом предметы, говорит сбивчиво, запинаясь, делая ненужные паузы, он никогда не повышает голоса, он чувствует, что с каждой фразой говорит громче, как можно допускать мысль, как можно хотя бы теоретически, это та же евгеника, они называют это расовой гигиеной, расовые различия структуры нижней челюсти, он взмахивает правой рукой, хотя ему несвойственна излишняя жестикуляция, ты же понимаешь, к чему все это ведет, а он уже в партии, и риторика у него такая же, как у них, мне все равно, что он там себе на самом деле думает, это ему кажется, что надо перетерпеть, и потом он сможет дальше копаться в своем Ницше, писать великомудрые труды, преподавать, ну да, смахивает со лба пот, сейчас присягнет нужным людям, не побрезгует пропагандой, а потом это будет повсюду преследовать, мне противно даже говорить о нем, стыдно, не предполагал, что мне будет стыдно, они ведь неспроста его назначили ректором, он, быть может, не рад, но это не имеет никакого значения, ты же понимаешь.

Ясперс останавливается, тяжело дыша, всматривается в черное окно, молчит, потом продолжает, тише, охрипшим голосом, это ведь никакое не совпадение, он увольняет людей, они говорят про сокращение штата, но очевидно же, почему это делается, расовая гигиена и чтобы избавиться от неудобных, так всегда начинается.

Одиннадцатый трамвай подъезжает к остановке с характерным грохотом-звоном, двери распахиваются, навстречу Ясперсу выходит женщина с полупустой кожаной сумкой, пропустив ее, он поднимается на ступеньку, иду в депо, машинист, пятидесятилетний лысеющий мужчина с окурком в зубах, даже не поворачивает головы, Ясперс пятится, машинист дергает за рычаг, двери захлопываются, Ясперс встает обратно под навес.

Гертруда смотрит на него снизу вверх, она сидит на кровати, опершись локтями о колени, она чувствует себя парализованной, называют частичным, увольнения у них тоже частичные, частичные меры, все всегда такое отрешенное, канцелярское, как будто терминологией можно защититься от сути, как будто если назвать по-другому, сразу изменится значение, опять смотрит в окно, и всегда все неоднозначно, у них теперь на все случаи есть списки, меры, нормативы, получат новое распоряжение, собирают совещание, обсуждают, что можно, что нельзя, пауза, некоторые стали уезжать.

Но мы же никуда не поедем, она проговаривает фразу неуверенно, с вопросительной интонацией, как будто случайно произнося мысли вслух, Ясперс смотрит на нее, сосредоточенно, долго, молчит, потом снова смотрит в окно, не поедем, пока.

Очередной одиннадцатый, Ясперс поднимается на ступеньку, двери захлопываются за его спиной, в салоне никого.

Интересно, почему поезда не могут проехать весь путь с одинаковой скоростью, Ясперс сидит у окна, густые облака, зависшие в воздухе над темно-зеленым лугом, серые горы в прозрачной дымке на фоне, пейзаж кажется размытым, как расфокусное фотоизображение, не хватает зернистости, поезд замедляется, незаметно останавливается.

Ему нравится перемещаться на поездах, в особенности по Швейцарии, состав периодически заходит в короткий тоннель, выныривает по другую сторону горы, всякий раз пейзаж меняется, пасмурно, солнечно, накрапывает дождь, облака, расстеленные по склонам, как снег, облака, нависающие низко над плоскостью, как сейчас, облака, разбросанные пятнами по рельефу, облака, рассредоточенные по небу, облака, собранные в концентрированный туман, в основном его завораживают облака, после каждого тоннеля они выглядят по-разному, даже на коротком расстоянии от Базеля до Цюриха, где толком нет гор, изображение постоянно меняется.

Коллективное значит ничейное, он видит себя в пустой аудитории, как бы со стороны, обобщая то или иное понятие, мы лишаем его конкретного смысла, что-то в этом роде, нет, каждый по отдельности, не все вместе, хотя и это тоже, но каждый по отдельности, мне труднее всего принять эту мысль, он видит себя с разных ракурсов, как если бы снимали с нескольких камер, с так называемых голландских углов, говоря, он обращается к отсутствующей публике, то ли проговаривая мысли вслух, то ли репетируя подобие публичной речи.

Коллективное никого не касается, мы все повинны, но суд вершится индивидуально, поэтому по отдельности, в том числе наедине с собой, различная система, одним уготовлен военный, дру-гим гражданский суд, третьим моральный, наконец, суд совести, при всей умозрительности.

Поезд трогается, лениво набирает скорость, если не обращать внимания на мелькающие столбы, картинка не движется, как будто поезд едет по кругу, игрушечный, в детстве он мечтал об игрушечной железной дороге, Ясперс смотрит на облака, поезд заходит в тоннель с приглушенным грохотом, будто ныряет под воду.

Эти процессы вершатся параллельно, я говорю об этом изнутри, я был там все эти годы, меня лишили звания профессора, я даже не хочу вспоминать, что мне говорили о Гертруде, я писал в стол, разумеется, ничего не поддерживал, я несу моральную ответственность за поступки, которые совершаю, я несу ответственность за любые свои действия, я понимаю, что мной будут брезговать, потому что я там родился, потому что не уехал оттуда, хотя меня накажет совесть, наконец, метафизическая виновность, совершенное во время моего пребывания поблизости, пока я спал, пока заваривал чай, пока гладил рубашку, я не сделал того, на что теоретически был способен, даже если я живу в то же самое время, когда это происходит, Diese Schandtaten, Meine Schuld[10], я смотрел ему в глаза, на фотографии, они ничего не выражали, просто были вынужденно перемещены в сторону объектива, его существование тоже оказалось вброшенным в ситуацию, которую я наблюдал со стороны, ракурсы незначительно разнятся, движения его губ не всегда совпадают с произносимыми словами, монтажные склейки создают эффект прыжка во времени, кадр постоянно перескакивает, существование обнаруживает себя во враждебном мире, не им выбранном, существование заброшено в мир, за который неизбежно приходится нести ответственность, поскольку человек прямо или косвенно примиряется, разумеется, у него нет и не может быть иного выбора, я понимаю, что происходит, но продолжаю заваривать чай и гладить брюки, я допускаю происходящее своим бытием, крупным планом лицо, отдельно глаза, отдельно губы, движение губ не совпадает с произносимыми фразами, затем кадры чередуются, я косвенно, невольно, ничего существенного не делая, допускаю ситуацию, значит, я принимаю условия, значит, это делает меня виновным, должно повлечь за собой раскаяние, разумеется.