Денис Безносов – Территория памяти (страница 5)

Когда женщина в римском автобусе разговаривает с отцом по телефону и внезапно произносит, как сегодня, не было взрывов, да, я смотрела новости, вы, пожалуйста, будьте аккуратней, если тревога, спускайтесь вниз, хорошо.

Когда в братиславском ресторане в конце февраля официантка обращается по-словацки, потом, чувствуя замешательство и не дожидаясь ответа, переходит на неуклюжий английский, что-то спрашивает, слышит знакомый акцент, так вы по-русски, чего мы язык ломаем, говорит с другим знакомым акцентом, здесь наших много, да и день сегодня такой.

Когда кишиневский таксист ни с того ни с сего начинает рассказывать, когда все потухло, город обесточило, улицы, светофоры, ехал медленно, километров, наверно, тридцать в час, боялся во что-нибудь въехать, люди на улицы повыходили, было жутко и ничего не видно.

В сыром воздухе вызревает нечто вроде тумана, чувствую, как постепенно все сильнее намокают волосы у меня на голове.

Это и прочее бессмысленно, как разговор с психоаналитиком или церковная исповедь, частный случай графомании, несдержанность, ментальный эксгибиционизм, невольно провоцирующий брезгливость, страшно утомляют люди, говорящие чрезмерно много, внезапно переходящие на лекцию посреди беспорядочного разговора, я вынужден остановиться, не могу продолжать, продолжаю, цитаты наступают на пятки, без лишних оговорок ввязываются в речь с тем, чтобы обстоятельно выкачивать из нее пустоту.

В конечном итоге невысказанное обретает дополнительное содержание, хотя тоже лишено побочного смысла, написанное и прочитанное, даже переведенное, ни на что не влияет, Der Zug war pünktlich[6], персонаж спускается в преисподнюю, напуганный польской топонимикой, или Örtlich betäubt[7], персонаж скороговоркой бубнит историю двадцатого века в кресле у дантиста, о том, что происходит, неоднократно сказано, на разных языках, но это не имеет ни малейшего значения.

А на земле как будто ничего и не случилось.

Как на последней странице у Кафки, где семейство Замза непринужденно отправляется за город на пикник.

But the world didn’t notice[8], пишет Тед Хьюз.

Schtzngrmm, говорит Эрнст Яндль.

Длина Ринга чуть больше пяти километров, мы проходим неполный полукруг, потому как начали с середины, свернув сюда со Шварценбергплац, обойдя слева Карла Филиппа Шварценберга на коне, и, как карусельные лошадки, движемся по бесконечному полному кругу.

Неизбежная, доступная, чрезвычайно удобная метафора, одновременно апеллирующая к безысходности и цикличности, отсылающая к Вико и скандинавам.

Эйхману нравится прогуливаться по Рингу, его завораживают фасады домов, чистота тротуаров.

В некоторой степени Вена страшнее Берлина, последствия здесь хорошенько упрятаны под резную лепнину, прихотливые украшения, витринные окна гостиниц, очереди ряженых и зевак, нельзя проследить переход от одного к другому, остается передвигаться внутри лабиринта, ведущего со всех сторон вглубь себя.

Впрочем, механизм упрятанности отчасти схож с присущей зрению тягой к классификации, каждому компоненту пейзажа, эркеру, телеграфному столбу, автобусной остановке, кофейне, галерее, собору, площади, библиотеке соответствует нечто аналогичное либо подобное в другом городе или в этом же, но в другом времени, будто имеется опись, анкета с обязательным списком, которому надлежит соответствовать, каждый элемент пейзажа должно содержать в порядке, поэтому люди реставрируют, достраивают город, адаптируя его под нынешние нужды, каждый элемент пейзажа зависим от наблюдающего и банален для коренного обитателя, они смотрят на нас, не понимая, что нас удивляет.

По той же причине мы убираемся у себя в домах, делаем ремонт, рефлекторно устраняем следы собственной жизнедеятельности, пятна, чешуйки кожи, пыль, запахи, жаждем избавить помещение от всякого намека на присутствие другого, неодушевленные вещи в нашем представлении парадоксальным образом безупречнее человека, приносящего хаос, загрязнение, стерильное помещение преподносится как основа здорового существования, норма, от которой должно отталкиваться при формировании представлений о месте человеческого обитания.

Не исключено, что это сродни бегству от смерти, из которого нас надрессировали черпать всполохи витальности.

Не исключено, что никакого бегства от смерти не существует, но есть одержимость, патологическое влечение к умиранию, в которое хочется, нет, не то слово, необходимо вовлечь всякого себе подобного.

Боюсь, что именно подобие дарует жажду насилия, порождая таким образом цивилизацию, ситуацию, когда примат, вдохновленный возможностью истребления себе подобного, но по некоторой причине инакого, хватает палку и истребляет копию себя, к Ницше такие размышления имеют отношение скорее опосредованное.

Получается, что порядок в квартире, в более-менее полной мере олицетворяющий сущность цивилизации, строится на истреблении результатов человеческой жизнедеятельности.

Порядок зиждется на истреблении порядка.

В толпе перед зданием парламента я не думаю ни о чем, это похоже на гулкий вакуум, как внутри летящего самолета.

III. Ясперс

Поезд снова замедляется, интересно, почему поезда не могут проехать весь путь с одинаковой скоростью.

Хвойные деревья за окном, столбы с проводами, фонари, накрапывает тихий дождь, по стеклу наискосок стекают крошечные капли, Ясперс фокусирует взгляд на каждой, все остальное становится размытым, на одной, потом на другой, прежде чем скатиться куда-то за пределы стекла, капля проползает по косой траектории.

Через двадцать четыре минуты он должен выйти в Ганновере и пересесть на поезд до Ольденбурга, теперь поезда стали комфортнее, чем прежде, на пересадку отводится десять минут, этот поезд, скорее всего, опоздает, около получаса назад объявили, что обнаружены какие-то неполадки, ему бы не хотелось ждать на платформе, он надеется, что ему хватит времени на пересадку.

Накануне он чудовищно не выспался, за окном всю ночь лаяла собака, и не смог уснуть в поезде, он никогда не мог спать в поездах, тем более он никогда не берет ночных поездов со спальны-ми местами, купе кажется ему чересчур тесным и грязным, он подолгу трет слезящиеся глаза, он слишком часто трет глаза, отчего кожа на левом нижнем веке все время шелушится.

Он не понимает, зачем ему дальше заниматься юриспруденцией, он больше не испытывает к ней ни малейшего интереса, когда отец рассказывал о великой силе закона, он уже тогда ловил себя на мысли, что подобная работа тотчас заставляет его зевать, задумавшись об этом, продолжая сосредоточенно следить за дождевыми каплями, Ясперс невольно зевает.

Целые поколения писали законы, многие написаны буквально кровью, если бы не это, показывает на книгу, не было бы никакой цивилизации, отец говорит безэмоционально, отрешенно, как будто сам не верит в собственные слова, Ясперс слушает и все время поправляет на шее галстук, он слишком туго его затянул, неплохо бы перевязать.

Ясперс сидит на лекции в зале-амфитеатре, в третьем с конца ряду, он слушает, как преподаватель рассказывает об античном праве, он рассматривает лицо, обращает внимание, что губы преподавателя периодически подергиваются, морщатся между репликами, интересно, каким образом сформировался у него нервный тик, вне всяких сомнений, какая-то крошечная патология, Ясперс записывает слово патология, его губы беззвучно произносят слово по слогам, насколько преподаватель осознает, что его губы периодически подергиваются.

Можно ваш билет, кондуктор смотрит на Ясперса безучастно, механически, Ясперс достает билет из внутреннего кармана пиджака, протягивает, кладет обратно, благодарю, тоже механически и безучастно, за шесть часов, кажется, его билет проверили уже в четвертый раз, неужели я кажусь подозрительным, неужели я похож на человека, который патологически не платит за проезд.

Медицина, в отличие от юриспруденции, изучает процессы, по-настоящему влияющие на жизнь, в ней есть место маневру, философии, этическому конфликту, разумеется, в юриспруденции многое связанно с этическим конфликтом, ему интересна философия, но, очевидно, это не может стать профессией.

Германия издавна славилась мыслителями, говорит отец, в том году он перешел на должность директора банка, разумеется, немецкая классическая философия, метафизика, умозрительные конструкции, а что, если есть только слепая воля и абсолютный дух, небо над головой и божественный закон, праздная гуманитарная ересь, однако, например, из Гофмана получился превосходный юрист, отцу явно нравится этот пример, он приводит его всякий раз, когда у них возникают противоречия.

После того разговора и нескольких ему подобных Ясперс прекрасно понимает, что не сможет посвятить свою жизнь философии, во всяком случае в ближайшее время, ни он, ни его отец не видят перспектив, я буду преподавать, говорит он, глядя в глаза отцу, преподавание не принесет тебе и десятой части того дохода, который ты можешь получить, работая в суде или, как я, в банке, они сосредоточенно смотрят друг на друга и молчат.

Ты же понимаешь, что это более чем стандартная ситуация, когда отец говорит сыну о целесообразности карьеры, а сын противостоит отцу и настаивает на своем призвании, он говорит рассудительно, даже чересчур, отец улыбается, более чем стандартная, поэтому я не ругаюсь и не настаиваю, а просто пытаюсь тебя убедить, хотя бы попробуй поучиться в Гейдельберге, если не понравится, перейдешь на другой факультет, и потом, немного помолчав, добавляет, только очень прошу тебя, не выбирай философию, никто же не мешает тебе ею заниматься, получи для начала приличную специальность.