Денис Безносов – Территория памяти (страница 4)

Не знаю, было ли это на самом деле и ходил ли в Гейдельберге трамвай, но эта картина кажется мне более чем правдоподобной.

Его взгляд скользит по статичным предметам, по шевелящимся прохожим, женщина с коляской, уставившись под колеса, немного наклоняя голову вправо-влево, объезжает лужи, рытвины, вспухшую брусчатку, мужчина с газетой под мышкой на трамвайной остановке, другой мужчина, моложе, с короткой стрижкой, серая рубашка с галстуком, поверх нее свитер в ромбик и плащ нараспашку, полы слегка развеваются при ходьбе, рядом с ним девушка в темно-сером свитере, клетчатой юбке, в плаще, тоже нараспашку, волнистые волосы собраны в хвост, подвязаны черной лентой, он что-то эмоционально объясняет, она безучастно смотрит пустыми глазами перед собой, бездомная собака, от фонаря к фонарю, обнюхивая, двое рабочих с банками краски, на них заляпанные куртки, смеются, женщина в переднике выходит на порог магазинчика с ведром в руках, выливает серую жидкость на асфальт, вода, пузырясь, стекает в решетку.

Ясперс такой же, как на фото, изрядно поседевший, с аккуратно зачесанными назад волоса-ми, но в очках, на нем даже точно такой же пиджак, серый, поскольку цветных фотографий еще не изобрели.

Они с Гертрудой женаты тридцать шесть лет, Ясперс все время за нее тревожится, не находит себе места, когда она куда-то уходит в одиночестве, он будет так волноваться до конца жизни, пусть и в каком-то другом мире, на другой земле, без желтых звезд, в других политических границах, но среди такой же жажды насилия, пульсирующей в глазах у случайных прохожих.

В конце концов, именно случайные прохожие приводят приказы в исполнение, случайные среднестатистические прохожие, трамвайные кондукторы, продавцы, банковские служащие, какие-то люди, спешащие по улице, сбивая все у себя на пути, вежливые официанты, работники госучреждений, парикмахеры, школьные учителя, особенно школьные учителя, и другие неотъемлемые части каждодневной декорации.

Примерно эти люди ничего не могут поделать, приблизительно эти люди разводят руками и до последнего доказывают, что иначе быть не могло, что не-мы-значит-нас, что в Судетах притесняют родных и близких, что историческая справедливость, духовность, нравственность и тому подобное.

Но особенно школьные учителя, которым по определению свойственно проявлять инициативу.

Поэтому Ясперс смотрит на прохожих с некоторой опаской, ему иногда кажется, что они замечают, как он на них смотрит, хотя я понятия не имею, как он смотрит на прохожих, скорее всего, не смотрит вовсе либо равнодушно, не испытывая к ним ничего особенного.

Мне вспоминается йельский эксперимент Милгрэма, его многие годы интересует поведение случайных прохожих, в шестьдесят третьем он рассаживает участников, ученика и учителя, по разным комнатам, ученик заучивает пары слов, а учитель, если тот ошибается, наказывает ученика электрическим разрядом, говорят, в действительности при проведении эксперимента настоящее электричество не применялось.

Я представляю, как Ясперс медленно поднимает глаза от листовки, скользит зрачками по предметам и постройкам, некоторое время изучает светло-серое небо, несмотря на то что апрель жесточайший из месяцев, ему нравится, как постепенно вверху вызревает весеннее теплое солнце, он ощущает тепло на щеках, слышит доносящиеся откуда-то детские крики и проезжающий мимо транспорт, трамвайный лязг.

Я совсем мало знаю о них, о Ясперсе, он попал под руку, оказался поводом, чтобы задаться во-просом, о какой вине следует говорить, политической, моральной, метафизической, не все понятия, первоначально закрепленные за словами, оседают в мозгу, скажем, мне понятна ответственность, но тягостно всерьез размышлять о приглянувшейся случайному прохожему морали как об исторической либо иной справедливости, ведь ни то ни другое не может стать основанием для юридического либо политического действия, очевидно, ничто не может быть продиктовано исторической справедливостью, поскольку, как и мораль, и набившие оскомину представления о нравственности, неоднородно, изменяемо от одного исторического обстоятельства, совокупности обстоятельств, к другому, а юридическое определяет последствия поступков, но не решает никакой глобальной проблемы, как ни постыдно твердить о глобальном.

Проще говоря, определяющие процессы пролегают далеко за пределами этих городов, Нюрнберга и Гааги, довольно безликой, с причудливым артиклем в названии, всемирно известным Вермеером и с некоторых пор примечательным Фабрициусом, я бывал там проездом, между перелетами, в феврале, сперва передвигался пешком, потом на трамваях, из всего городского транспорта мне больше прочего нравятся трамваи.

Неподалеку, на берегу Северного моря, минут пятнадцать езды, расположен городок с труднопроизносимым названием Схевенинген, бытует легенда, что во время немецкой оккупации местные опознавали соотечественников по умению правильно произносить это название, непроглядные, густые, как молоко, туманы в окрестностях Схевенингена я встречал только там, в Сараеве и в Ереване, на излете осени, такие туманы, когда в нескольких метрах проходит человек или пробегает собака, но ты видишь лишь сплошное всеобъемлюще-молочно-белое, однажды по дороге в Гюмри такой туман сиюминутно прервался, не рассеялся, а буквально по щелчку остался позади машины, как монтажная склейка, я обернулся и увидел вдалеке склубившуюся мутно-бледно-серую границу, сараевский туман, кажется, был еще гуще, он заполнял пространство между горами сплошной бледной массой, похожей на снег, с высоты города не было видно, ни построек, ни тем более пешеходов.

Ясперс, позднее Бёлль, Грасс, кто еще, не ограничиваются юридической стороной, хотя человечество не умеет исследовать мир по-другому, рациональное обращается вспять, когда смотришь в глаза худощавому мужчине с бритой головой и ввалившимися щеками, на тело человека со связанными за спиной руками и черным полиэтиленовым пакетом на голове, на разбросанные, как фантики от конфет, тела с пустотой на месте голов, на плотный пакет, похожий на мусорный, величиной с детское тело.

Ссадина на коленке или дефект фотопечати.

Приблизительно в такой момент начинает проламываться восприятие мира, как брусчатка под грузом военной техники, продавливаться, проминаться, как размякшая от влаги вата, обретать иную, доселе неведомую форму, до неузнаваемости искажая зримое вокруг, либо не происходит ничего, чаще всего не происходит ничего.

Как правило, не происходит ничего.

Такова действительность, а ты чего хотел, только представь, что было бы, если бы мы и дальше сидели сложа руки, они ведь сами начали, у нас просто не было иного выбора, что еще мы должны были делать, очевидно же, что нас вынудили, ни я, ни отец не поддерживаем никого, но тут либо мы, либо нас, это было подстроено, вы же видели, что показывали по телевизору, а по-вашему мы должны были и дальше терпеть.

На другой фотографии подсудимые за высокой деревянной кафедрой, в наушниках, слушают перевод приговора, процесс ведется на английском, они переглядываются, растерянно улыбаются, перешептываются, это явно какая-то ошибка, затем приглушенно смеются, потому что ничего такого на самом деле не было, не знаю доподлинно, как обстояло дело на самом деле, но мне кажется, что на той фотографии немецкие военнопленные смеются, потому что не способны поверить в предъявленные им обвинения, или, как теперь дозволено их называть, факты.

Потому что цифры преувеличены, говорит один из них, с седой щетиной, другие кивают, источники сомнительны, заявления оскорбительны и абсурдны, говорит второй, гладковыбритый, в очках, другие кивают, все, что нам предъявляют, мифология, дискредитация, позорная травля невинных героев, стремившихся к прекращению катастрофы.

Зал суда или площадь перед зданием, журналисты, камеры, толпа, множество людей, съемка плывущей камерой сверху, кажутся копошащимися насекомыми, Ясперсу мерещится Брейгель, не конкретный, метонимия Брейгеля, разбросанное по сторонам пространство, в котором с каждой секундой тел становится больше, между ними, как в толпе, ползущей по кругу, нет пауз, скупая стесненность толком не позволяет пошевелиться.

Вряд ли это когда-нибудь закончится, пять, нет, десять, двадцать, семьдесят лет, сколько, от какой точки вести отсчет, что следует понимать под завершением, вряд ли это когда-нибудь.

Мы идем по полукруглому Рингу, проложенному на месте бывших городских стен и упирающемуся окончаниями в Дунайский канал.

По решению Франца Иосифа Первого, Es ist Mein Wille[5], в середине девятнадцатого столетия стены убрали, ров засыпали, а не вполне кольцевую дорогу застроили разномастными фасадами, с элементами престарелого барокко и глянцевого модерна, тогда Ринг стал образцом вычурной безвкусицы, теперь, скорее, выступает классической нарядно-витринной артерией с дорогими ресторанами, отелями, магазинами, наподобие парижских бульваров.

Мы движемся в распластанном свете многочисленных фонарей, глядя им в спины.

Все же вину, думает Ясперс, умозрительную для осязания, едва ли следует размывать, делать общественным достоянием.

Понятно, что речь о политической ответственности, но это другое, когда парализует легкие, стоит хотя бы попытаться заговорить, когда смотришь в глаза человеку, когда кто-то поблизости разговаривает, выплевывая ключевые слова, когда звучат шум или музыка, когда произносят, когда умирают люди, поют песни, когда умирают статуи, они становятся искусством, мы называем ботанику смерти культурой.