Денис Безносов – Территория памяти (страница 3)

Ханна стоит на перекрестке и смотрит на велосипедистов, которых видела пятнадцать минут назад, они синхронно поворачивают головы.

Эйхман поднимает глаза, смотрит на молодого журналиста, будто только что его заметил.

Бернхард что-то слышит у себя за спиной, останавливается, оборачивается.

Пространство всякого города имеет границы и некоторое количество объектов, чья расстановка может меняться, толком не меняя общей структуры, отчего приходится всматриваться в постройки, стараясь увидеть что-то, чего, разумеется, в них нет, любое место в городе закономерно, как сам город, река вдалеке от центральной площади, плывущие трамвайчики, мосты с бортиками, наблюдающие с них одушевленные существа, между тем предметы постоянно передвигаются, с утробным, но незаметным грохотом, последовательно приходя в негодность, разваливаясь, срастаясь, дробясь, чтобы срастись, я ничего такого прямо сейчас не слышу, но почему-то чувствую, как, наверно, свойственно чувствовать героям Саррот, прислушиваясь друг к другу, к окружающим предметам, друг к другу как к окружающим предметам.

Любое познание, даже самое ничтожное, требует усилий, приходится следовать по циклопическому пространству, где нагромождение зачастую до того сгущено, что каждый вдох дается с трудом, однако человек встает с утра, идет в ванную, приводит себя в порядок, одевается, выходит из дома, ходит, возвращается, чтобы уснуть и, проснувшись, продолжить движение, повторение ради повторения, ритуальное хождение, ритуальное бездействие, ритуальный сон, ритуальное истребление инаких, ритуальную смерть.

Мы сомнамбулически, как надрессированные, бредем за людьми по гудящей голосами кольцевой улице, окаймляющей пышный центр, движемся и молчим, нам, в сущности, нечего произнести вслух, ничего убедительного, огромное малиновое солнце, лишенное лучей, в опаловом дыму, в тот день, но годом раньше, было объявлено, нам, в сущности, нечего сказать друг другу.

Я многое не хочу помнить, что-то не могу задержать в памяти, скажем, некоторые испанские слова, терминологию постструктуралистов, стихи Пушкина, имена случайных знакомых, многое мне не нужно, потому что не приносит ничего, кроме растерянности и, позднее, неминуемого разочарования, иногда я представляю, не буквально, изнутри, на уровне подкожных ощущений, каким образом мог бы избавиться от определенных сюжетов в голове, представляю, как утрачиваю сначала имена разобщенных объектов, затем содержание и в конце концов даже очертания, я ничего в связи с этим не испытываю.

В итоге память сводится к очередной аберрации, когда, вернувшись в какой-нибудь город, где был в последний раз лет десять назад, поворачиваешь направо, потому что уверен, что именно там находятся кафе или магазин, хотя на самом деле они несколькими кварталами левее, когда пытаешься вспомнить лицо, принадлежавшее человеку, без которого невозможно представить прошлое, но видишь лицо с фотографии, заготовленное заведомо, вроде тех, что вставляют в фоторамки для продажи, чтобы покупатель примерил ее на свое лицо, на лицо ближнего.

Фиксация неподвижных изображений строится на вероломном обмане, к которому вожделенно стремилось человечество от камеры-обскуры, говорят, таким образом писал Вермеер, до гелиографии Ньепса, дагеротипов, вогнутого зеркала, цельнометаллической ганцметалкамеры и так далее вплоть до Прокудина-Горского на покатом валуне возле бурлящего Кивача, где алмазна сыплется гора.

В конце концов убеждаешься в подмене, лицо оттуда, с фотографии, неподвижное, плоское, искусственное, не имеющее никакого отношения ни к пространственной геометрии, ни к течению времени, и лицо изнутри, из прошлого, размытое, как тетя Марианна на картине Рихтера, когда приходится наново пересобирать отдельные черты в сколько-нибудь единое целое, как венскую улицу, это звучит как бестолковое обобщение, но не получается выразить иначе.

Едва ли мне удастся распознать в случайной толпе многих, с которыми, пускай и весьма тесно, общался в разные периоды жизни, они покажутся одинаковыми, плохо между собой различимыми, метонимией множества, какие-то лица навсегда останутся обыкновенным прошлым.

Ясперс в трамвае возле окна.

Ханна закуривает, прислонившись к стене.

Эйхман на стуле, сосредоточенно смотрит сквозь собеседника.

Бернхард посреди пустой улицы.

II. Фотографии. Ясперс на улице. Сведения о Ринге. Толпа

На одной из фотографий Ясперс в Гейдельберге, за два года до переезда в Базель, сидит за столом, надо полагать, у себя в кабинете, в более-менее классической для мыслителя или писателя позе, глядя как бы невзначай мимо кадра, отрешенно либо равнодушно, сжимая пальцами дужки очков, явно постановочно, ему шестьдесят два или шестьдесят три.

Чтобы разглядеть открыточно-старый Гейдельберг со средневековым замком и черепичными крышами, нужно пересечь Неккар по Старому мосту и подняться на небольшой холм, густо поросший деревьями.

Осенью здесь особенно красиво, разноцветные, но преимущественно рыже-зеленые кроны, спускающиеся по склону.

Эту дорогу называют тропой философов.

Предполагается, что Ясперс в череде других ему подобных, философов и не вполне, взбирался сюда, чтобы умиротворенно прогуляться, поглядывая сверху на город Лютера, и поразмышлять о человеческих цивилизациях, болезненном искажении представления о нормальном, о растущих ценах на продукты и коммунальные услуги, захудалости местного климата.

Изредка, прохаживаясь по тропе, он, скорее всего, вспоминает об университетских годах, невольно морщится при мысли о занятиях юриспруденцией.

Ясперс стоит наверху и всматривается сквозь пожелтевшие кроны деревьев, дрожащие от ветра, во влажные от дождя черепичные крыши.

Он умер в девяностый день рождения жены, Гертруды Майер, с которой прожил пятьдесят девять лет, сначала до тридцать третьего, когда ее братья Густав и Эрнст бросились врассыпную, потом дальше, сквозь саднящую катастрофу, из года в год по лезвию бритвы, пока миром правили сумасшедшие.

Из-за жены-еврейки его сторонятся в начале тридцатых, в тридцать седьмом вынуждают бросить преподавание, в тридцать восьмом перестают публиковать, временами показательно брезгуют, но чудом не трогают вплоть до прихода американцев.

В апреле сорок пятого их с Гертрудой должны депортировать в Ревенсбрюк, говорят, они даже готовились к самоубийству, но вскоре Гейдельберг освободили.

Годы сливаются у него в голове в единое целое, он больше не может отделить один от другого, точно определить хронологию событий, несколько черных птиц пересекают небо над городом слева направо, шумит, опадая, омертвелая листва, снова накрапывает дождь.

Издалека город исходит рассеянно-сплошным шумом, периодически его прерывает заостренный грохот трамвая.

Diese Schandtaten, Eure Schuld[2] выкрикивают листовки американской оккупационной зоны в теплом апреле сорок пятого.

Ясперс идет по тротуару в сторону моста, смотрит вглубь города, затем на перекопанную брусчатку, обходит рытвину, наполненную дождевой водой, поверхность испещрена каплями, случайно замечает что-то у себя под ногами, скомканный прямоугольник, наклоняется, поднимает с брусчатки пожелтевшую от влаги бумажку вполовину альбомного листа, щурится сквозь стеклышки очков, Ihr seid mitverantwortlich für diese grausamen Verbrechen[3], частично.

Это слово легко входит в моду, эвфемизм неизбежного разрушения, частичное ожирение, частичные меры, частичное отступление, частичная информация, частичное поражение конечностей, частичные подсчеты, частичный осмотр.

Частичное истребление.

Как если бы при помощи специфического термина, словосочетания, можно было обратить процесс разложения вспять или запрятать куда-то осколки стекла и гниющую на асфальте материю, в мусорный бак, под ковер, за пределы кадра, поскольку происходящее за пределами кадра не предполагает виновности, тем более ответственности, не является документальным подтверждением, частичное недоказуемо, в нем не определено соотношение долей, проценты, частичное всеобъемлюще, эластично, без лишнего труда подстраивается под контекст.

Прямоугольный клочок пожелтевшей бумаги вполовину альбомного листа, еще влажной на ощупь.

In Buchenwald, in Dachau, in Belsen, in Gardelegen, Nordhausen, Ohrdruf, Erla, Mauthausen, Vaihingen[4].

Ясперс внимательно его изучает, перечитывает, пристально смотрит на семь потемневших от влаги фотографий, полуголые тела, сваленные в кучу, голые тела, сложенные наподобие манекенов, голые тела, сложенные штабелями и присыпанные землей, сваленные в кучу, беспорядочно разбросанные вдоль ограждения, вдалеке возвышается деревянная вышка, похожая на деревянную избушку на ходулях, ему кажется, что пугающе худощавый мужчина с бритой головой и ввалившимися щеками уставился прямо на него, ему в глаза, Ясперс видит голые коленки, на левой ссадина или дефект фотопечати.

Ihr seid mitverantwortlich.

Ему начинает не хватать воздуха.

Частично мутнеет зрение, пропадает резкость.

Он ощущает удушье, как будто легкие частично парализовало, как если бы мешок с воздухом сдавили посередине веревкой, проволокой, пластиковым жгутом, и воздух ни набрать, ни выпустить наружу.

Ясперс поднимает взгляд и смотрит на геометрические постройки, на столбы с фонарями, мимо с грохотом-лязгом проезжает трамвай.