Денис Безносов – Территория памяти (страница 2)

Минуя помпезное здание с колоннами, старый вестибюль метро, сквер неправильной формы с каменными скамейками, пожилыми женщинами и собаками на поводках, несколько магазинов одежды, серию более-менее похожих между собой витрин, трамвайные остановки, чувствуя замедляющееся коловращение города, постепенно засыпающего.

Мимо проходит мужчина лет шестидесяти с сигаретой в зубах, густая седая борода, длинные, слегка растрепанные волосы, мешковатая одежда превращают его в подобие Уитмена, узнаваемый типаж, он встречается повсюду, на венском Ринге, ереванском Маштоце, набережной Триеста, в гинсберговском супермаркете, в нем распознается сквозной сюжет, генетическая типология, сквозь закономерности внешнего облика проступает универсальность, эйдос бородатого человека с растрепанными волосами, который, будучи размножен, идет по улице, проходит мимо, он навечно связан с определенным контекстом, как остроносый человек в очках, банальный в своих будничных проявлениях.

Зрение стремится к классификации, распределяет увиденное, в том числе мимоходом, по соответствующим категориям, будучи избирательно пристрастно к чему-то одному, например к изображению конкретного человека, и безразлично к другому, например к разрушительным событи-ям, относящимся к иной географической местности, захлебывается от любопытства при встрече с одним, например со зрелищным истреблением следов цивилизации, и зевает, когда истребление избыточно и длится чересчур однообразно.

Мы идем дальше, трамвайные пути сворачивают вправо, мы движемся поперек, вглубь, к шершаво-мощеной сердцевине города, где открыточные виды, собор с недостроенной башней, толпы с фотоаппаратами.

По кольцевой улице перпендикулярно нашей траектории в сторону здания местного парламента движутся люди.

Они идут, переговариваясь, вдоль металлических заграждений и одинаковых полицейских с громкоговорителями, среди них много семей с детьми, даже с колясками, стариков, кого угодно, про них скажут, что их не было, такова традиция, скажут, что вместо них было другое, другие, что количество преувеличено, что это монтаж, подделка, происки.

В нескольких сотнях метров отсюда, в старой части, есть бронзовый памятник человеку с большой щеткой в морщинистых руках, в память о том, как мыли венские мостовые в тридцать восьмом, он стоит на четвереньках, распластавшись на брусчатке, исподлобья разглядывая свежие афиши Альбертины, хотя нет, он помещен к ней боком, вместо афиш приходится смотреть в трещину, зияющую между двумя частями расколотого пополам белого камня, не знаю, почему его руки кажутся мне морщинистыми, морщины сообщают об усталости, как седина или длительная попытка откашляться.

Его тоже не было, как других неудобных, чье отсутствие регламентируется нормативно-правовыми актами, запрещающими отклонение от прописанных качеств, как нет нас, по крайней мере пока мы не переменимся в допустимую сторону, иные же обязаны идти на поводу у истории, вне зависимости от справедливости, которая целиком никчемный конструкт, даже отгородившись попутно от здравого смысла, в основном мешающего обрести вожделенное спокойствие.

Такой же обыкновенный день, как этот, проживают четверо, каждый в своем времени и пространстве, внутри своего сюжета, похожего на повторяющуюся короткометражку.

Ясперс в Гейдельберге, он стоит на трамвайной остановке, перебирая пальцами пожелтевшую бумагу приблизительно вполовину альбомного листа, тревожно всматривается сначала в заголовок на листовке, затем в фасады на противоположной стороне улицы, магазин обуви, плакат с рекламой шампуня на стене слева, кафе с потушенным светом и здание кинотеатра с кособокими буквами над входом, у него не получается додумать название фильма, разве что он почти уверен, что оно начинается с буквы м, нам еще предстоит разобраться, насколько отсутствие мысли пачкает мысль, произносит чей-то мужской голос поблизости, пахнет табачным дымом.

Ханна в Иерусалиме, она блуждает по городу весенним утром, кажется, времени вокруг и внутри ее больше нет, она движется целую вечность, пытаясь отыскать здание театра, временно переоборудованного под судебные нужды, способного вместить необходимое количество слушателей, она не может сойти с кольцевой траектории, она видит скопированных друг с друга людей, мужчина в бежевом пиджаке, женщина в синем платье, парень с сигаретой, двое мужчин возле газетного киоска, один говорит, другой слушает, кажется, она знает лицо человека с заостренным носом на газетной фотографии, палец мужчины вдавлен в изображение посередине, отчего по знакомому ей лицу проходит волнообразная складка.

Эйхман в камере тюрьмы Аялон, его руки скрещены на груди, длинные тонкие пальцы правой впиваются в предплечье, указательный, средний, безымянный прижаты вплотную к мизинцу, он прохаживается взад-вперед, глядя на свои ступни, облаченные в некое подобие клетчатых тапок, мысленно проигрывая имена, Моше Ландау, Беньямин Халеви, Ицхак Равех, интересно, произносится ли последняя буква, молодой журналист сидит на стуле, терпеливо ждет начала интервью, его глаза наподобие объектива следят за движением заключенного.

Бернхард на венской улице, на широком тротуаре неподалеку от трамвайных путей, возле прямоугольной площади, где-то поблизости от нас, но на несколько десятков лет раньше, он сначала стоит, глядя в пустоту, раскачиваясь от каблука к мыску, затем полусонно бредет в сторону театра, кутаясь в шарф, сунув руки в карманы, на его седых волосах поблескивают капельки дождя, он ощущает поблизости нечто враждебное.

В каком-то смысле Вена страшнее Берлина, здесь пышное барокко, похожее на торт с кремовыми украшениями, там промозглая, но честная городская геометрия с поднывающей фантомной болью на каждом повороте, вместо целостного облика из руин торжественно восстает, что можно было собрать из камней, где угадывается прежний архитектурный ансамбль, не хватает одной из двух симметричных построек, одной из построек, которые когда-то держали равновесие, вероятно, после бомбежки дешевле и практичнее было сладить голый параллелепипед с лысым фасадом, выкрашенным чем придется, потом одеть его в лозунги, набившие оскомину лица, рекламу, неоновые вывески, афиши.

Берлин компенсирует лакуны стеклом и бетоном, фасады Вены в разной степени украшены, приближены, насколько это возможно, к исконному облику.

Одно из заброшенных венских зданий, некогда исписанная граффити руина банкетного зала, полностью восстановлено, превращено в отель с роскошным рестораном на первом этаже, у двери очередь из болтливых иностранцев, темно-бордовые портьеры на больших окнах и красивые люди перед красивыми большими тарелками, примерно таким было, надо полагать, это место изначально.

Почти каждая постройка воплощает исконное предназначение, в жилых домах кипит повседневная жизнь, на аукционах распродается второсортная живопись, в кафе варится посредственный и чересчур дорогой кофе, каждая постройка, будь то подземный общественный туалет на Грабене, скромный павильон Вагнера или уютный Бройнерхоф с размашистой цитатой Бернхарда на форзаце меню, осталась в значительной степени такой же, какой была, чудесным образом вписалась в настоящее, не обернувшись обаятельным анахронизмом, почти как ни в чем не бывало.

Впрочем, дело в наблюдении за обыденностью, обретаемой вопреки содержанию, так налаживается механизм возрождения через переобретение прежнего быта, следовательно, посредством преодоления, не столько в угоду чудаковатым туристам и жадным до исследований историкам, сколько ради всеобщего успокоения, окончательного изживания болезненных последствий вины, но это, пожалуй, все-таки иная, более сложносочиненная категория успокоения.

Вена преодолевает прошлое, прячась в привычных нарядах, обращаясь к уясненному представлению о том, из чего создается повседневность, Берлин в своих попытках переобретения перекликается с Лондоном, фасадная часть, выходящая на Темзу, сбивает с толку подавляющей эклектикой, поздними, часто безвкусными постройками вдоль воды с внезапной доминантой Святого Петра посередине.

Архитектура никогда не забывает того, что забывает человек.

Здание с проломленной, впоследствии залатанной крышей либо с искалеченным фасадом чрезвычайно злопамятно, утрачивая исконный облик, оно обретает функции палимпсеста, от содержания которого можно скрыться разве что при помощи фоторетуши.

Едва ли в угловатых руинах, ослепленных фасадах, в самих домах можно разглядеть прошлое, которому не оказался свидетелем, снесенные здания, как скошенная трава, перегнивают в почве, а город постепенно меняет облик, я представляю себе, как это делается, так или иначе, город как комната, загроможденная предметами, в него пробираешься по сухожилиям поскрипывающей половицы, булыжной мостовой, мраморных плит, пропаханного подошвами асфальта, по музейным залам, заваленным хламом, сомнительными плодами существования, вдоль витрин с экспонатами, из-за которых чучела живых существ следят за тем, как проползает день вдоль статичного интерьера, движущихся предметов, ощупывая пространство, чтобы ощутить зыбкую принадлежность.

Ясперс смотрит на приближающийся трамвай, машинально комкая листовку и засовывая ее в правый карман серого пиджака.