Денис Белевцев-Белый – Механик (страница 6)

А теперь эти браслеты были другими.

Повели вниз по лестнице. Топот сапог — свой, участкового, и чужой, штатских, — гулко отдавался в подъезде. На лестничной клетке второго этажа открылась дверь, выглянула соседка тётя Зина — грузная женщина в бигуди и засаленном халате. Увидела Фарика в наручниках, ахнула, перекрестилась.

— Господи Иисусе, — прошептала она. — Фархад? За что ж?

Ей никто не ответил.

На первом этаже, у выхода из подъезда, дверь в квартиру дяди Саши была распахнута настежь. Сам дядя Саша стоял на пороге в семейных трусах и майке, с сигаретой в зубах, и молча смотрел. Молча. Даже не спросил ничего. Только головой покачал.

Фарик вышел во двор. Солнце ударило в глаза — яркое, белое, уже высокое. На лавочках — как всегда, с утра пораньше — сидели бабки. Две — тётя Клава и тётя Паша, вечные сплетницы, — уже вовсю шушукались, кивали в сторону подъезда. Третья, бабка Шура, которая торговала семечками, замерла с открытым ртом, забыв закрыть пакет с товаром. Мужики, что пили пиво с утра — хотя было ещё только начало десятого, — поворачивали головы, щурились. Кто-то сочувственно вздыхал, качал головой. Кто-то злорадствовал — тихо, вполголоса, но Фарик слышал: «Молодой, а туда же, ворует. Поделом. Раньше бы таких»

Пацаны мелкие, что гоняли мяч у песочницы, остановились. Самый старший из них, Колька, одиннадцати лет, смотрел на Фарика круглыми глазами, и в его взгляде читалось что-то вроде восхищения. Фарик в его глазах становился героем — как тот самый благородный разбойник из книжек, которого ловят, но который сделал всё правильно. Фарик отвёл взгляд. Героем он себя не чувствовал. Чувствовал он себя дерьмом.

Серый «уазик» с решётками на окнах стоял у самого подъезда, подвывая движком на холостых оборотах. Мотор чихал, дымил — старый, ушатанный, наверное, ещё с Афгана. Капитан Сорокин открыл заднюю дверцу, толкнул Фарика внутрь. Фарик пригнулся, влез на жёсткую железную скамейку без обивки. Металл был холодным даже через джинсы.

— Сядь, не дёргайся, — буркнул капитан и захлопнул дверцу.

Машина тронулась, подпрыгнула на первой же кочке — рессоры старые, дороги разбитые. Фарик ударился головой о решётку, но не почувствовал боли.

Он повернул голову, посмотрел в мутное, заляпанное грязью стекло. В последний раз увидел свой двор — пятиэтажку с облупившейся краской, качели, на которых они с Настей качались прошлым летом, лавочку, где он впервые поцеловал её — робко, неумело, как мальчишка. Увидел свой подъезд — грязный, с разбитыми ступенями, с объявлением «Соседи, не сорите!», висящим на кривом гвозде.

Увидел мать. Она стояла на балконе пятого этажа — маленькая, худая, сгорбленная, похожая на чёрную птицу, примостившуюся на карнизе. Она вытирала слёзы фартуком — тем самым, клетчатым, в котором каждое утро готовила завтрак. И смотрела вслед «уазику» так, будто провожала сына на войну.

Из окна на пятом этаже высунулась Лейла. Она кричала что-то, размахивала руками, но слов было не разобрать — шум мотора, гул города, крики бабок и детский плач заглушали всё. Белые банты на её голове трепетали на ветру, как крылья — как крылья той самой птицы, которая пыталась взлететь.

Фарик закрыл глаза. И увидел перед собой Настю. Её серые глаза, веснушки, короткую стрижку. Они должны были сегодня гулять в Измайловском парке. Кататься на лодке. Она ждала его после пар. А он ехал в «уазике» с решётками. И не знал, когда выйдет.

Машина свернула за угол, и двор Соколиной Горы исчез.

---

В тот же час, всего на час раньше, брали Черепа.

В его коммуналку на четвёртом этаже менты вломились без стука. Дверь была хлипкая, держалась на одном шурупе — её выбили с ноги. Лязг, треск, щепки летят в разные стороны. Соседи повысовывались из своих комнат — кто в халате, кто в нижнем белье, кто с чашкой чая в руках.

Череп спал после очередного загула. Вчера он снова ушёл с корешами — проведать того самого Вахтанга, который дал им четыре пятьсот за «Волгу». Вахтанг поставил ящик коньяка «Арарат» — наверное, краденого, но вкусного, — и они отмечали «успешную сделку» до трёх ночи. Череп вернулся в половине четвёртого, разбудил мать, долго искал ключи от квартиры, потом не мог попасть в дверь, потом не мог попасть в свою комнату. Упал на продавленный диван в трусах и майке-алкоголичке — серой, растянутой, с дырой на животе. Храпел так, что, наверное, слышно было на всю коммуналку.

Он даже не проснулся, когда выбили дверь. Только перевернулся на другой бок, буркнул что-то нечленораздельное, снова захрапел. Мент — из тех же, что брали Фарика, но другой, коренастый, с бычьей шеей — схватил его за плечо, рванул на себя.

— Сергей Черепанов? Подъём!

Череп открыл глаза. Мутные, красные, с трудом фокусирующиеся. Увидел перед собой чужое лицо, форму, наручники в руках второго мента. За спиной — мать в дверях: глаза квадратные, руки трясутся. Сестры-близняшки, Света и Лена, прижались друг к другу в углу, обхватив друг друга за плечи, бледные, дрожащие.

— Чего? — спросил Череп сиплым голосом. — Вы кто?

— Уголовный розыск. По подозрению в угоне. Одевайся, поехали.

Череп сел на диване, потёр лицо руками. Голова трещала, во рту — вкус перегара, вчерашнего коньяка и ещё чего-то кислого. Наручники защёлкали на его запястьях раньше, чем он успел сообразить, что происходит.

— Мам, — сказал он, обернувшись к матери. — Не бойся. Я скоро. Разберутся.

Лидия Павловна не ответила. Она стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела на сына — такого большого, сильного, но сейчас такого беспомощного, в одних трусах и рваной майке, с наручниками на руках.

— Вас понял, — Череп нашёл в себе силы усмехнуться — криво, горько. — Заметано.

Он не сопротивлялся. Не ругался. Не орал, что он ни в чём не виноват. Только спросил, когда его выводили в коридор мимо соседей, которые таращились во все глаза:

— А Шеибова взяли?

— Возьмём, — ответил мент с бычьей шеей. — Не переживай, он тебя в камере подождёт.

Череп кивнул. И вдруг улыбнулся — не по делу, не к месту, а просто так, от облегчения.

«Вместе, значит, — подумал он. — Вместе и ответим. Фартовые, блядь. Две недели королями были. Теперь — пешками».