Денис Бабич – Посланник (страница 8)

– То есть у человечества осталось не так уж и много времени? – после некоторых раздумий спросил Голицын.

– Ну, как немного… Пять тысяч лет назад возникли шумерская и древнеегипетская цивилизации. Теперь представь, сколько всего за это время произошло. А предстоит еще два раза по пять тысяч лет.

– Так за такое время мы эвон куда скакнём! – обрадовался Голицын. – Неужели человечество не найдёт способ, как избежать оледенения?

– Если оно придумает, как управлять движением континентов и изменять ось вращения Земли, то шанс есть, – с иронией произнёс Покровский. – Но пока человечество занято лишь управлением движения финансовых потоков…

– Ось вращения и так постоянно меняется, – добавил Александров, – вот увидите, в 2050 году в Москве мы будем периодически наблюдать северное сияние!

– Главное, чтобы к 2050 году Москва еще называлась Москвой, – мрачно произнёс Латыш.

– Ага, и чтобы было кому наблюдать, – поддержала Олеся.

– А могли эту стену пятьсот миллионов лет назад построить обезьяны? – неожиданно предположил Голицын.

– МГУ штампует идиотов… – схватилась за голову Олеся. – Ты в школе вообще учился?

– А что здесь такого! Нет? Я просто не силён в ваших исторических доктринах…

– Пятьсот миллионов лет назад жизнь была только в воде, – терпеливо продолжил Александров, – и только в виде примитивных форм типа губок. Триста миллионов лет назад появились первые динозавры. Вымерли они шестьдесят миллионов лет назад. В это же время, шестьдесят миллионов лет назад, наши предки в виде крыс прыгали по деревьям.

– В виде крыс? – удивился Голицын. – То есть наши предки не обезьяны?!

– Обезьяны, обезьяны. А вот предки обезьян – крысы.

– Господи, зачем я спросил… – приуныл психолог и опустил голову.

– Живи теперь с этим! – обрадовалась Олеся.

– Так вот, пятьдесят миллионов лет назад эти крысы, которые назывались пургаториусы…

– Слово какое тараканье! – возмутился Голицын, – что же, во всей ботанике слова другого не нашлось?

– Значит, не нашлось, – продолжил Александров. – Пятьдесят миллионов лет назад они начали эволюционировать и через двадцать пять миллионов лет превратились в обезьян. Обезьяны, в свою очередь, пять миллионов лет назад сбросили шерсть, через миллион лет встали на две ноги, а еще через два миллиона изготовили первое орудие труда, превратившись из обезьяны в человека.

– Так кто же тогда построил эту стену? – с настойчивостью матёрого опера продолжил интересоваться Голицын.

– Получается, губки.

Голицын задумался.

– Хорошо мы его загрузили, – обрадовалась Олеся, – теперь он до утра будет переваривать. Мы хоть поедим спокойно.

Александров плеснул еще немного мытищинского в бокалы товарищей и поднял кружку над головой.

– За пургаториусов!

Все, кроме Голицына, с радостью поддержали тост. Голицын поморщился и выпил, не чокаясь.

– Всё это вредно для суставов головного мозга, – он покрутил пальцем у виска и, уставившись на пламя костра, затих.

Пока он приходил в себя, его спутники жадно расправились с остатками куриной тушенки.

Окончив трапезу, стали расходиться по палаткам. Олеся, любительница чистоты, освещая путь фонариком, отправилась к краю берега мыть тарелки. Латыш остался у костра следить за тем, чтобы его подруга, замечтавшись, не сорвалась с обрыва. Покровский расположился на туристическом коврике и записывал в экспедиционный журнал отчет за день. Кузьмич, насвистывая что-то из репертуара Муслима Магомаева, собирал сухие ветки для завтрашнего костра. Голицын молча заполз в палатку и упаковался в спальный мешок.

Вдруг, разорвав вечернюю тишину, над сонной тайгой разнёсся вопль Олеси:

– Мать моя святая Ефросиния!!!

Олеся стояла у края берега и смотрела в направлении серпентинитовой стены. Когда учёные, включая полуголого Голицына, подбежали к взволнованной девушке, их удивлению не было предела. Стена, которая сначала показалась путешественникам чёрной, а при ближайшем рассмотрении – зеленой, теперь стала совершенно белой.

Осознав, что данное явление выходит за границы биологи, все посмотрели на Латыша. Но выражение его лица говорило о том, что и геология столкнулась с подобным впервые.

Ни слова не говоря, Латыш отошел к палаткам и вернулся с электромагнитным топориком. Сохраняя молчание, он спустился по веревке к месту раскопок. Он долго разглядывал поверхность стены через электронную лупу, а затем аккуратно шарахнул по ней топориком, отколов небольшой кусочек. С этим трофеем он поднялся на берег.

– Ну-у… – он пожевал губами в глубоком раздумье. – Вероятно… – он опять пожал плечами. – Может в свете Луны… Зелёный выглядит белым… Хотя… чтобы настолько белым…

– А бывает белый серпентинит? – предположил Голицын.

– Вот чтобы прямо весь белый – нет. Бывают белые вкрапления кальцита и доломита. Но в данных блоках еще час назад их не было.

– Послушайте, друзья, – заговорил Александров, – на Урале в местном краеведческом музее мне рассказали удивительную легенду. Якобы Уральские горы охраняет некий Великий Змей. Так вот его чешуйки – это и есть серпентинит или в простонародье – змеевик. В древности этот камень активно использовался в магических целях. Кстати, в Библии, помню, читал, что Адам откусил от яблока, данного ему Змеем-искусителем, и кусочек этого яблока, упав на землю, превратился в камень-змеевик.

– А причём здесь Библия? – удивился Латыш.

– При том, что аптекарский камень имеет глубокое сакральное значение и эта стена построена из него неспроста.

– А почему она побелела-то?!

– Магия… – после некоторых раздумий ответил академик.

– Возьму в Москву, – Латыш положил камень в карман, – и завтра при свете дня еще на него гляну.

Разошлись по палаткам. Предположения, которые каждый строил сейчас по поводу увиденного и услышанного, долго не давали уснуть, но через пару часов природа взяла своё, и над вечной рекой понёсся могучий храп Александрова в сопровождении мелодичного свиста Покровского.

На этот раз Олеся проснулась без всякой причины. Она была уверена, что кто-то снова стоит перед палаткой. Она что есть силы стала трясти Латыша, но тот не просыпался. Олеся поняла, что вчерашняя история повторяется. Ужас овладел несчастной девушкой. Она вцепилась в Латыша, готовая пролежать так до утра, но какая-то сила тянула её к выходу. Олеся потихоньку расстегнула молнию на палатке. В образовавшуюся щель она увидела черный силуэт. Проклятый призрак снова предстал перед испуганной девушкой и снова указывал пальцем на опушку леса. На этот раз он был меньше ростом и выглядел менее устрашающе. У Олеси возникло странное ощущение. Тот, кто стоял сейчас перед ней, показался ей определённо знакомым. Пока она пыталась понять, кого же ей напоминал ночной гость, призрак развернулся и поманил Олесю за собой. Олеся, дрожа всем телом, выползла из палатки и увидела, что черный силуэт, добравшись до леса, остановился у огромной сосны. Во мраке, слабо рассеянным холодным светом Луны, он казался совершенно реальным, и от того более жутким было его явление, стирающее грань между миром живых и обителью мёртвых. Призрак смотрел на Олесю, и его взгляд проникал в сознание девушки, парализуя разум. Еще немного, и Олеся пошла бы на зов ночного гостя, но тот в последний момент развернулся и растворился в темноте.

Академик Александров проснулся около шести утра, чтобы проверить и при необходимости изменить показания радиографа. Когда он раскрыл водонепроницаемый кофр, то даже присвистнул. На мониторе светились зеленоватые цифры "480 000 000". Он был приятно удивлён не столько возрасту трилобита, в этом не было ничего удивительного, сколько работоспособности прибора. Самый древний образец, который подвергся испытанию на радиографе, пролежал в земле около ста миллионов лет. Теперь же был зафиксирован новый, совершенно удивительный рекорд – четыреста восемьдесят миллионов! Это вселяло уверенность в точной датировке и других находок.

Александров набрал комбинацию клавиш, и сенсационные цифры, потеряв несколько нулей, стали самыми обыкновенными. Довольный академик закрыл кофр и направился к палатке.

Ранним утром туман укрывал Подкаменную. Фёдор Кузьмич вообразил, как десятки, а может сотни тысяч лет назад кто-то, похожий на него, выходил с утра на берег по каким-нибудь пустякам, а может для важного дела, повлиявшего даже на весь дальнейший ход истории… Кто же он? Первый неандертальский романтик, сочинивший первые в истории Земли стихи из примитивных звуков про удивительную красоту утренней реки? Или такой же, как он, Александров, учёный среднего палеолита, размышляющий над еще более древними и удивительными загадками?

Мысли не давали академику заснуть, и он пролежал, раздумывая о ничтожности современных знаний о зарождении человеческой цивилизации, часов до восьми, пока не проснулись его товарищи.

– Ну что, готов анализ доисторического кала? – сразу взял быка за рога Голицын.

– Готов, куда ему деться, – ответил Александров, зевая, и стал выбираться из спального мешка. По интонации академика Покровский понял, что дело сделано.

– Тогда, может, посмотрим? – не унимался психолог.

– Иди, смотри…

– Только после Вас.

Неторопливо покинув палатку, Александров принялся реанимировать костёр. Психолог топтался рядом, делая вид, что чем-то занят. На шум и запах дыма из второй палатки вышел вечно голодный Латыш.