Дэн Ариели – Время заблуждений: Почему умные люди поддаются фальсификациям, распространяют слухи и верят в теории заговора (страница 15)

Размышляя об ощущении несправедливости, я вспоминаю замечательную историю из серии романов Дугласа Адамса «Путеводитель для путешествующих автостопом по Галактике» (The Hitchhiker's Guide to the Galaxy)[8]. Там рассказывается о водителе грузовика по имени Роб МакКенна, который никак не может уйти от дождя. Куда бы он ни поехал, везде каждый божий день идет дождь. Он записывает свои несчастья в бортовой журнал. Непрекращающийся дождь делает его сварливым и несчастным. Он чувствует себя крайне обиженным – черные тучи буквально преследуют его по пятам. Но на самом деле он – Бог Дождя, хотя и не осознает этого. Тучи любят его и просто хотят быть рядом и дарить ему живительную влагу. Да, его преследуют, но не из злого умысла, а из любви. В конце концов он понимает, что может контролировать дождь, и превращает свой статус Бога Дождя в прибыльное занятие, получая деньги за отвод облаков от мест отдыха и важных мероприятий.

Но вернемся к нашей заблуждающейся – матери-одиночке Дженни. Ей тоже казалось, будто за ней всюду следуют грозовые тучи. Она чувствовала себя обделенной из-за беспрецедентного стресса, из-за сложного финансового положения, а также из-за несправедливости и социального унижения, которые усмотрела в обращении с ее сыном. В совокупности эти факторы породили сильное желание избавиться от двусмысленности и неуверенности, которые она испытывала.

Представьте, что вы живете в условиях постоянного бесконтрольного стресса. Вы утомлены, измотанны, беспомощны, как те несчастные собаки в экспериментах с электрическим током. Пытаясь справиться со всем этим, вы теряете энергию и мотивацию. Ужасно. Но и это еще не всё. Кроме того, вы чувствуете, будто вас специально выделили, чтобы унизить еще больше. Будто только у вас нет выхода! Вот что чувствуют люди вроде Дженни, доходя до точки кипения.

Для Дженни все начинается с общего стресса, вызванного пандемией, к которому добавляются финансовые трудности и постоянные проблемы с работой, при этом сын находится дома и тоже требует внимания. Ситуацию усугубляет несправедливость по отношению к Майку со стороны учителя. Все это доводит Дженни до критической точки, и она начинает искать ответы. Ее убежденность в том, что здесь есть чей-то злой умысел, усиливается по мере того, как она просматривает одно видео за другим. Там вещают, что стресс, который она испытывает, является результатом преднамеренного гнусного заговора. На самом деле никакого вируса не существует. Это все обман, чтобы подчинить и контролировать население. Маски предназначены для того, чтобы лишить людей кислорода и превратить их в «овец». Вот, оказывается, почему в голове Дженни туман и ни на что нет сил. Ох, бедные люди-овцы (или лемминги, как часто говорят заблуждающиеся), они не видят, что творится вокруг! Скоро появится вакцина, и тогда всех людей, у которых есть хорошая работа, большой дом и много друзей, загонят в центры вакцинации и снабдят микрочипами, отслеживающими каждое их движение. Чем больше Дженни читает и смотрит видео, тем больше чувствует себя преданной – системой, правительством, школой. И, наконец, мной – человеком, идеи которого она когда-то уважала.

НАДЕЮСЬ, ЭТО ПОМОЖЕТ

Конструктивный диалог

Слушайте и поддерживайте, но не вступайте в спор. Когда кто-то приходит к нам с потоком жалоб и обвинений, может показаться, что он приглашает к дискуссии и хочет, чтобы мы спорили и прониклись идеями, которые он выражает. Может показаться, что он ищет истину. И если мы не согласны с его точкой зрения, то зачастую чувствуем себя обязанными ее опровергнуть. На самом деле людям важно почувствовать, что их слышат, видят, ценят и понимают, – это создает условия для плодотворной дискуссии. Прежде всего нужно понять, что реальная проблема – это не факты, убеждения и какие-либо истории, а эмоции. Мы можем сопереживать кому-то, даже если не согласны с его интерпретацией внешних событий и собственных чувств. Простое признание чувств и мнений, сопереживание боли без попыток переубедить имеют большое значение. И это создает благоприятную почву для последующей дискуссии (если таковая состоится).

Эти принципы проверили политологи Джошуа Калла и Дэвид Брукман с помощью метода, называемого глубинным интервью. Суть метода заключается в следующем: сначала собеседнику предлагаются чувствительные для него вопросы, ответы на которые выслушиваются с искренним интересом; затем следуют дополнительные вопросы и начинается обсуждение центральной темы. Почему этот подход эффективен? Потому что при стандартном аргументационном подходе мы склонны выдвигать контраргументы (как минимум мысленно, но иногда и вслух) еще до того, как оппонент закончит излагать свою точку зрения. Очевидно, что это контрпродуктивно.

Установка «никакие аргументы не принимаются» исходит из нашей почти универсальной потребности быть правыми, включая потребность в ощущении принадлежности к группе, которая поступает правильно. Когда наше чувство собственной правоты подвергается сомнению, это угрожает нашей самоидентичности, и мы усердно стараемся отразить атаку и защитить то, что так важно для нас: чувство собственной правоты.

Метод глубинного интервью помогает побороть эту динамику, поскольку беседа начинается с демонстрации искренней заинтересованности в понимании и непредвзятости. Когда обмен мнениями начинается таким образом, некоторые защитные механизмы ослабевают, и обе стороны могут стать немного (лишь немного – помните, это не магия) более открытыми.

Обед с заблуждающимся

Летом 2020 г., вскоре после того, как я услышал историю и обвинения Дженни, я встретил еще одну заблуждающуюся – Еву. Ее история даже более наглядно демонстрирует, к чему приводит ощущение несправедливости на фоне внезапного острого стресса. Впервые я встретил Еву двумя годами ранее, когда она работала волонтером в одной некоммерческой организации. Она обратилась ко мне за советом об эффективном продвижении проекта. Мы встретились в кафе, я помог ей в меру своих сил и возможностей, и мы расстались друзьями. Когда дезинформация обо мне стала распространяться в сети, она позвонила. Напомнив, кто она такая, Ева сразу перешла к делу и принялась перечислять пункты уже знакомого мне перечня ложных обвинений, в которых она явно ничуть не сомневалась. Она даже не стала слушать мою версию событий, так что разговор застопорился. В конце концов, подавленная, она сказала: «Я должна во всем разобраться. Нам нужно встретиться лично».

Это было самое начало пандемии, и встречаться лично было довольно рискованно. Но я согласился увидеться на открытой террасе ресторана и даже сделал заказ. Она опоздала и начала разговор с тех же самых обвинений. Я в свою очередь снова сказал, что в них нет ни слова правды.

– Мои друзья отговаривали меня от встречи с вами, – заявила она.

– Почему же? – спросил я.

– Они сказали, что вы меня околдуете.

Я мог понять логику этих людей. Если она убедится, что я злодей, – это хорошо. Значит, она не поддалась моим злым чарам! Но если она задумается о чем-то, значит, я просто наложил на нее заклятие. Потому что я злодей, вне зависимости от исхода разговора.

Через некоторое время я перестал даже пытаться объяснить, чем я занимаюсь, а чем нет. Чтобы извлечь из нашей встречи хоть какую-то пользу, я сам начал задавать ей вопросы. Мне действительно было интересно. Два года назад Ева казалась уверенной в себе, коммуникабельной активной женщиной, преданной достойному делу. Теперь она казалась напуганной, подавленной и даже параноидной. Что с ней произошло за это короткое время после нашей первой встречи в кофейне? Трансформация, свидетелем которой я стал, была чем-то большим, нежели просто последствия стресса и усталости из-за пандемии, которые я видел на лице среднестатистического обывателя.

Ева начала рассказывать свою историю. Она преподавала рисование, но не была членом профсоюза, в отличие от большинства учителей. Она работала в одной школе более 10 лет и была преданна своим ученикам, но ее статус в учебном заведении был менее надежным, чем статус членов профсоюза. Это не было проблемой до пандемии, но, когда она началась, Ева потеряла работу, тогда как многие другие учителя – нет. Дальше стало еще хуже. Без ежемесячной зарплаты она не могла платить за аренду и потеряла квартиру. «Я живу в своей машине! – сказала она мне. – Я живу в машине!» Она продолжала повторять эту фразу, будто не могла поверить в то, что говорит. Я тоже не мог в это поверить. Ее ощущение несправедливости, униженности и безысходности было очень сильным.

Когда через час Ева собралась уходить, я спросил ее:

– Вы хоть немного изменили свое мнение обо мне?

– Не уверена, – был ответ. Она села в машину и уехала.

Но на этом история не закончилась. Несколько месяцев спустя Ева вдруг написала мне: она запустила краудфандинговый проект для оплаты некоторых медицинских расходов и просила меня внести средства. Я вежливо объяснил, что уже превысил бюджет благотворительных взносов на этот год. Ева возмутилась. Ее ответ был оскорбителен и пронизан ядовитым ощущением несправедливости. Она написала, что окончательно убедилась: я злой человек и все обвинения в мой адрес справедливы.