Дэн Ариели – Время заблуждений: Почему умные люди поддаются фальсификациям, распространяют слухи и верят в теории заговора (страница 10)

Во-первых, у людей есть встроенная мотивация, называемая социологами социальной полезностью, которая выражается в потребности и способности заботиться о других. Исследования показывают, что, хотя личные интересы и обладают некоторой мотивирующей силой, все же мотивация социальной полезности зачастую оказывается сильнее. Соответственно, когда речь идет о ношении масок, напоминание людям о пользе данного действия для общества, скорее всего, приведет к повышению общей мотивации.

Во-вторых, молодые люди реже заражались вирусом, но при этом могли его распространять. Следовательно, для данной демографической группы послание «Защищайте других» имело решающее значение, поскольку у молодых было меньше причин беспокоиться о защите самих себя. Когда личный интерес невысок, социальная полезность становится еще более значимой.

В-третьих, люди склонны делать неправильные выводы о событиях с низкой вероятностью. Что это значит? В качестве примера возьмем текстовые сообщения и вождение. Представьте: вы уверены, что вероятность ДТП в тот момент, когда вы пишете сообщения за рулем, составляет 3 % (число я взял только для этого примера; точный показатель риска зависит от ряда факторов). Но вот вы управляете автомобилем, и вдруг ваш телефон завибрировал. Вам становится любопытно: кто это пишет? Может быть, это ответ на важное сообщение, которое вы отправили своей второй половинке час назад? В конце концов вы проверяете телефон. И не попадаете в аварию. Это неудивительно, ведь вероятность ДТП, когда вы пишете и отправляете сообщения за рулем, довольно низкая. Но этот опыт меняет ваши убеждения. Теперь вы думаете: может, вероятность меньше 3 %? Например, 2,8 %. Так что в следующий раз вы не станете особенно раздумывать, прежде чем писать сообщение за рулем. А потом будете делать это постоянно. Каждый раз, когда несчастный случай не происходит, вы усваиваете неправильный урок и делаете ошибочное заключение о том, что риски существенно ниже, чем вы думали, а возможно, и вовсе отсутствуют. Это так называемый цикл неправильного обучения, который запускается, когда мы делаем выводы о событиях с низкой вероятностью, основываясь на собственном опыте.

Данный тип обучения касается практически всех маловероятных событий, включая нашу оценку шансов заразиться COVID-19. Если мы столкнемся с вирусом всего на несколько минут, риск подхватить инфекцию довольно низок. Таким образом, когда время от времени не соблюдаем правила безопасности и не заболеваем, мы обновляем свои убеждения и приходим к выводу, что риск на самом деле ниже, чем предполагалось изначально. И цикл снижения вероятности и повышения частоты рискованного поведения продолжается, одновременно подрывая нашу мотивацию самосохранения. Но это не касается социальной полезности. Когда речь идет о других, мы не попадаем в этот цикл неправильного обучения, основанный на событиях с низкой вероятностью, и, как следствие, заботимся об окружающих на том же уровне. Мы продолжаем носить маски в соответствии с санитарными правилами и не пересчитываем показатель риска, основываясь на своем предыдущем опыте. А теперь вернемся к взаимосвязи стресса и заблуждений.

Стресс бывает разным

Прежде всего следует уточнить, какой именно стресс нас интересует. Поскольку словом «стресс» можно обозначить и рабочую нагрузку, от которой у вас болит голова, и масштабную катастрофу, имеет смысл выделить две глобальные категории стресса: предсказуемый и внезапный стресс.

Предсказуемый, или ожидаемый, стресс связан с такими вещами, как оплата налогов, сдача экзаменов, соблюдение дедлайнов на работе, детские истерики и семейные торжества. Все это не так уж весело, но ожидаемо, и большинство людей довольно успешно справляются с такими ситуациями. Конечно, мы можем волноваться, когда близится время уплаты налогов и нам нужно разобраться с кучей квитанций и счетов. Рабочие отчеты в конце месяца могут стать причиной бессонницы. Детские истерики могут вызвать глубокий экзистенциальный кризис с принципиальным вопросом: зачем мы вообще завели ребенка? Бывает, что ноги отказываются нам служить, когда мы приближаемся к дому родственников с тыквенным пирогом в руках, опасаясь споров и нравоучений. Но такого рода стрессы, как правило, не выводят нас из равновесия – по крайней мере, пока тесть не нальет себе третью порцию виски и не начнет разглагольствовать о том, что весь мир летит к чертям с 1960-х. Мы продолжаем принимать осознанные решения и использовать свои когнитивные способности по назначению. Предсказуемый стресс не затягивает человека в воронку заблуждений.

Внезапный, или неожиданный, стресс – явление совсем другого порядка. Он связан с такими событиями, как неожиданная смерть любимого человека, тяжелые заболевания, природные катаклизмы, внезапная потеря работы, финансовый кризис и т. п. Когда любимая сестра погибает в автокатастрофе, когда мы узнаем, что у нас или нашего близкого рак, когда пожар или ураган уничтожает наш дом, когда нас увольняют без предупреждения, мы испытываем стресс, который сильно отличается от повседневного, предсказуемого стресса. И разница не только в большей интенсивности. С этими стресс-факторами особенно трудно справиться именно из-за их неожиданности. Конечно, мы знаем: да, такое может случиться, – но не с нами. А когда что-то подобное все же случается, причем неоднократно, у человека возникает чувство беспомощности. В целом люди плохо справляются с внезапным стрессом.

Я знаю об этом не понаслышке. Мне пришлось испытать стресс такого рода в один из самых напряженных и трудных периодов моей жизни, когда я в подростковом возрасте получил ожог 70 % тела и провел следующие три года в больнице. Каждый день я проходил чрезвычайно болезненные лечебные процедуры. Долгое время я думал, что единственным моим испытанием будет физическая боль. Но со временем понял: самое трудное в этом опыте – неизвестность, поскольку я никогда не знал, что будет дальше. Не я, а другие люди постоянно принимали решения, касающиеся меня. От них зависело, какую именно мучительную процедуру мне придется пройти в ближайшие минуту, час, день, неделю. Они решали, когда я должен проснуться, когда будет перевязка и когда мне надо принять ванну (эта необходимая процедура была особенно болезненной). Отсутствие контроля над собственным лечением и судьбой сделало эти годы невероятно тяжелыми психологически, не говоря уже о физической боли. Это одна из причин, по которой многие больницы стали использовать метод «контролируемого пациентом обезболивания», который заключается в том, что пациент может самостоятельно принимать обезболивающие препараты до определенного предела. Оказалось, что даже небольшой контроль чрезвычайно полезен, причем не только для конкретной задачи (в данном случае для уменьшения боли), но и для общего самочувствия пациента.

Пандемия, безусловно, попадает в категорию внезапного стресса. Конечно, все слышали, что подобное может случиться в принципе, но не ожидали такого для себя. В одночасье вся жизнь перевернулась. Офисы и школы закрылись. Пока мы изо всех сил пытались узнать больше о вирусе, правила менялись чуть ли не ежедневно, причем часто новые инструкции противоречили предыдущим. Новости круглые сутки вещали о смерти, каждый час объявляя общее число умерших. Мы беспокоились о собственной безопасности и о том, как помочь близким, если они заболеют. И для многих этот стресс усугублялся экономической нестабильностью, потерей работы или крахом бизнеса.

Социальная изоляция стала еще одним тяжелым стресс-фактором. Одни с трудом выдерживали вынужденное сосуществование с соседями или родными. Другие, такие как Дженни, в этих сложных условиях выполняли тройной объем обязанностей: нужно было зарабатывать на жизнь, воспитывать детей и контролировать их домашнее обучение. Супруги проверяли свои отношения на прочность: запертые в одном доме, они часто не имели возможности даже выйти погулять в одиночестве. Сотни тысяч людей потеряли друзей или родственников и могли разделить свое горе с близкими только при помощи Zoom или других подобных сервисов. И все это в атмосфере повышенной тревоги, низкого уровня доверия и растущей политической поляризации. А когда мы закрыли свои двери и дистанцировались друг от друга физически, нас сблизили непрерывный цикл новостей и какофония социальных сетей.

Внезапный стресс и выученная беспомощность

Каковы же эмоциональные последствия внезапного стресса, который мы не в состоянии контролировать? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к серии экспериментов, проведенных в 1960-х и 1970-х гг. психологами Мартином Селигманом и Стивеном Майером. Они хотели выяснить, как неконтролируемый стресс влияет на способность справляться с проблемами и принимать решения. Свое исследование они проводили с четвероногими испытуемыми, поскольку с людьми могли возникнуть определенные трудности. Предупреждаю: информация, представленная далее, может расстроить любителей животных. Исследование проводилось в менее просвещенную эпоху.

Итак, М. Селигман и С. Майер провели серию экспериментов, в которых вызывали у собак стресс при помощи электрического тока. Эксперимент заключался в следующем. Представьте несчастного пса, – назовем его Карл. Карл – дворняжка небольшого размера. В первой части эксперимента Карла пристегивают ремнями и помещают в подвесную шлейку, из которой ему не вырваться. По обе стороны его головы расположены специальные панели. Внезапно Карл чувствует удар электрическим током в задние лапы. От боли и растерянности он мечется в попытках вырваться и убежать. После нескольких ударов током и попыток убежать он случайно прижимается носом к одной из панелей, – действие тока сразу прекращается. В следующий раз он делает то же самое, но уже намеренно. Карл довольно сообразительный пес, он быстро понял, что может контролировать эту неприятную ситуацию.