Дебби Джонсон – Может быть, однажды (страница 24)

Не давая Майклу потерять лицо, униженно признавая «вину белых поработителей», я вклиниваюсь в разговор:

– Она шутит, Майкл.

– Вот именно, – подтверждает Белинда и хрюкает от смеха, глядя на моего совершенно сбитого с толку кузена.

Мне тоже хочется присоединиться к Белинде, ведь ее смех так заразителен, однако я на собственном опыте убедилась, что попасть ей на язычок вовсе не смешно.

– На самом деле эти буквы расшифровываются гораздо прозаичнее, – признается она, возможно ощутив, насколько Майклу действительно не по себе. – «Белинда Любит Малаки». Моего сына зовут Мал, и в самом начале моя контора располагалась в убогой комнатушке над дешевым магазинчиком, и, уж конечно, никаких партнеров у меня не было. Название я придумала, чтобы придать фирме солидности, чтобы меня приняли всерьез. Прости, что так тебя подколола. Не удержалась, как тогда, с Бейби Спайс, еще в школе.

– Уж ты-то точно Страшила Спайс, – парирует Майкл и, подумав пару секунд, добавляет: – И чтобы меня правильно поняли, добавлю: не потому, что ты чернокожая, а потому что с тобой рядом страшно.

– Принято, – с убийственной улыбкой, какой всегда обезоруживала не ожидающего внезапной любезности собеседника, кивает Белинда.

Она поворачивается ко мне, и веселые искорки в ее глазах меркнут.

– Ну что, Джесс, давно не виделись. Даже не знаю, с чего начать. Когда ты позвонила, я так удивилась, что чуть не забыла притвориться собственной секретаршей.

– Ты притворяешься своей секретаршей?

– Да, настоящую позволить себе не могу. А воображаемая секретарша у меня очень славная – оперативная и неглупая, зовут Кейт. Я просто добавляю в речь легкий аристократический акцент, и никто не догадывается! И все же… зачем ты пришла, Джесс? Полагаю, не за юридической консультацией?

– Нет, я не за советом, – с легким вздохом отвечаю я.

Мне столько нужно сказать, так много объяснить, но слова не идут с языка. И тогда я решаю начать с самого главного.

– Недавно умерла моя мама, и в день ее похорон мы с Майклом обнаружили на чердаке коробку писем от Джо. Родители давно сказали мне, что он уехал и забыл обо мне. Говорили, что он сыт по горло, устал от всего и отправился искать новую жизнь в Лондоне.

– Они так сказали? – тихо переспрашивает Белинда, постукивая по столу короткими ноготками, и лишь раздувающиеся ноздри говорят о том, какие чувства бурлят у нее в груди. – Что Джо… тебя бросил?

– Да. Не знаю, почему они так поступили, а теперь их нет, и мне никогда не узнать причины. Но ты же помнишь, как они всегда к нему относились.

– Помню. Я ненавидела их тогда, ненавижу и сейчас. Найденные письма, судя по всему, рассказали совсем другую историю?

– Да, другую. – Я стараюсь говорить спокойно, объективно, как о чем-то само собой разумеющемся. Как будто нахожусь в зале суда и даю свидетельские показания, а не разговариваю с одной из старейших подруг о лжи, на основе которой и построена моя жизнь. – Теперь я знаю, что он меня не бросал. И еще знаю, что он был уверен, будто бы это я его бросила или, точнее, отказалась его видеть.

Белинда скребет кончиками пальцев ладонь, чешет кожу яростно и ритмично, а невидимый музыкант заливает комнату мучительным гитарным соло. Белинда смотрит в окно. На дверь. На стол. И наконец снова на меня.

– Здесь есть о чем подумать, – говорит она, – пожалуй, мне потребуется поддержка из «особого ящика».

Встав, она направляется к металлическому шкафу для хранения документов и достает из верхнего ящика бутылку бренди. Плеснув сначала в свою чашку, потом в мою, наливает и Майклу, ни о чем не спрашивая.

– Вот хрень, – выдыхает она, сделав большой глоток. – Заварили кашу… Что же тогда случилось с тобой, Джесс? Я столько лет пыталась тебя понять. Говорила себе, что ты потеряла дочь, и господь свидетель, я бы сбросила луну с неба, потеряй я Мала. Ты тяжело заболела. Была совершенно разбита и ни в чем не виновата… но видеть, что творится с Джо, было невыносимо, понимаешь?

Сначала он держался, говорил, что должен подождать, ради тебя. Но время шло, и Джо посыпался. Его гнали, не пускали к тебе, а ты знаешь, что он думал о юристах и власти – он просто не мог себя заставить довериться хоть кому-нибудь, из-за того… что случилось с ним в детстве. Я видела, как этот ужас разъедает его изнутри… он все время говорил о тебе. О том, как сильно любит тебя, и о том, что в конце концов все будет хорошо и как он в это верит.

Помолчав, Белинда отпивает еще бренди, и в ее темных глазах мелькают слезы – мне тоже хочется плакать. Как тяжело ее слушать! Невыносимо трудно узнавать, как страдал Джо, но я обязана хотя бы выслушать, чтобы понять его, хотя бы заглянуть в его жизнь, пока меня лекарствами погрузили в полудрему и туман.

– Кончилось все тем, что он потерял надежду… твоя мама упрямо твердила, что ты не хочешь его видеть. Никогда. А твой отец… ну, между ними кое-что произошло, ты ведь в курсе? Подключали полицию. Джо запретили приближаться к вашему дому. И его так называемая семья не помогла. Да и никто из нас не помог… мы же были еще детьми, правда? Дети, у которых свои дети. Дети, пытавшиеся справиться с потерей детей. Дети, которые пытались выжить в мире, где их отшвыривали с дороги взрослые. Господи, если бы я могла что-то изменить… Знай я тогда то, что знаю и умею сейчас! Все пошло бы по-другому.

Протянув руки через стол, я сжимаю пальцы Белинды. Сожаление и раскаяние тянут ее в глубокую кроличью нору, и я не могу этого позволить.

– Ты ни в чем не виновата, – твердо произношу я. – Я уже играла в игру «Ах, если бы…», но выиграть в нее невозможно. Если бы я была сильнее. Если бы я раньше обратилась за помощью. Если бы только мои родители не были такими снобами. Если бы… если бы мы не остановились там, возле тех магазинов именно в тот час. Прошлого не изменить. Настоящее никуда не денется. А в ответ на твой вопрос скажу вот что: все то время я провела в больнице.

Мне диагностировали какую-то форму посттравматического стрессового расстройства, осложнения на фоне «затяжной реакции горя». В относительный порядок меня приводили очень долго, я горстями пила лекарства, ходила по врачам и потратила на это очень много времени. Родители всегда меня любили, но и слышать не желали о Джо – они терпели его только ради Грейси. Мне еще предстоит свыкнуться с мыслью, что мама так поступила, стараясь меня защитить в то время, когда сама я о себе позаботиться не могла и была на грани самоубийства. Она поступила неправильно, но я не могу бесцельно тратить время на ненависть к родителям.

Выговаривая эти слова, я понимаю, что в них – правда. Родители поступили ужасно, однако ненависть к ним лишь усугубит боль и несчастье, которые свалились на меня. Надо сосредоточиться на том, что можно сделать сейчас, и не думать о содеянном.

– Моя мама временами тоже чудила, – с полуулыбкой сообщает Белинда, – но она хотя бы и правда, ну, ты понимаешь, сумасшедшая…

– Как она? – спрашиваю я, и перед глазами возникает яркий образ матери Белинды, как она носится по муниципальному домику в пышной ярко-розовой юбке, держит на руках Грейси и поет песенку «Круг жизни» из «Короля Льва». Это был один из тех моментов, когда на нее накатывало перевозбуждение, а потом, спустя всего несколько дней, она неподвижно сидела, уставившись в окно, не говорила ни слова и лишь куталась в одеяло. Совершенно одна.

– С ней все в порядке, – отвечает Белинда и улыбается во весь рот. – В последние годы и лекарства, и сам процесс лечения очень изменились, по крайней мере, люди больше узнали о биполярном расстройстве – маму теперь не считают чокнутой. Она вышла замуж, и он такой классный, и… извини. Тебе незачем это слушать. Я тебе очень сочувствую, Джесс, ты потеряла родителей, и мне жаль, что они оказались придурками, и очень жаль, что ты лишилась Грейси и Джо, и жаль, что мы тебя не отыскали.

– А что бы вы сделали, если бы добрались до меня? Освободили из темницы?

– Ну да. Как в кино – разработали бы хитроумный план и вытащили тебя на свободу в корзине для грязного белья…

– Как ни смешно об этом говорить, место мне тогда было именно в больнице. Хотя бы для начала. Кстати, не так уж там и ужасно… Рада слышать, что с твоей мамой все хорошо, правда, очень рада. Она всегда была очень добрая. А как Мал? Или… у тебя есть еще дети?

– Нет. Одного хватило. Он… действует мне на нервы. А еще он чудесный. Уехал на все лето в Индию, работает в каком-то чертовом сиротском приюте…

– Какой эгоистичный засранец, – усмехаюсь я во весь рот.

– И не говори! – восклицает она с такой же усмешкой. – Ох уж эта молодежь! На самом деле я очень рада. Мал сдал выпускные экзамены досрочно, в университет может поступить и на год позже, если так хочет. Он сделал то, что счел нужным, но мне все равно было грустно с ним прощаться. Я-то думала, что рассказы об опустевшем гнезде – выдумки состоятельных мамаш, у которых слишком много свободного времени, но пару дней назад, когда заказывала в онлайн доставку продуктов, напомнила себе, что привычная коробка лапши, литры молока и килограммы сосисок в тесте мне не нужны, потому что Мал уехал. И что-то взгрустнулось.

– Представляю, – говорю я, уже зная, что сейчас последует. Белинда прокрутит в памяти последние сказанные фразы и встревожится, не слишком ли нагло с ее стороны жаловаться на жизнь и трудности с ребенком в разговоре с женщиной, которая своего ребенка потеряла. Заметив скользнувшую по лицу Белинды тень, я выпаливаю: – Не вздумай извиняться. Все в порядке.