Дава Собел – Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды (страница 36)

Харлоу Шепли, молодой американский астроном, заканчивавший аспирантуру в Принстоне под руководством Генри Норриса Рассела, приехал в Гарвард в марте 1914 года. Пикеринг принял его, как всегда, радушно, предложив снабдить любыми материалами из обсерватории, какие ему понадобятся. Мисс Кэннон пригласила Шепли к себе домой ужинать, а когда он заглянул к Солону Бейли наверх под купол обсерватории, то получил совет, определивший его путь в науке.

«Бейли – чудесный человек, добрый и благочестивый, – расхваливал его впоследствии Шепли, – но до того пропитан духом Новой Англии, что тоска берет». Шепли был родом из сельских краев Миссури и работал репортером криминальной хроники в канзасской газете, прежде чем собрался получить высшее образование. По словам Шепли, в разговоре Бейли сказал: «Я надеялся, что вы зайдете сюда; я хотел попросить вас кое-что сделать. Мы слышали, что вы собираетесь в Маунт-Вилсон. Когда вы там будете, попробуйте поработать с большим телескопом и провести измерения звезд в шаровых скоплениях». Мало кто разделял интерес Бейли к этим звездным роям, а у самого Бейли не было доступа к телескопу достаточно большому, чтобы пристально рассмотреть их – ни в Кеймбридже, ни в Арекипе.

Всякий раз, когда Шепли в Маунт-Вилсон получал возможность самостоятельно работать с тамошним 60-дюймовым рефлектором, он выполнял просьбу Бейли. «Через месяц-другой после того, как я прибыл в Маунт-Вилсон, – писал Шепли в воспоминаниях, – Шепли и шаровые скопления сделались синонимами». В скоплениях он обнаружил новые примеры таких же звезд, как у мисс Ливитт. Вскоре он разработал теорию их природы: цефеиды были не парами на близких орбитах, как полагало большинство астрономов, а одиночными огромными звездами. Основанием для его утверждения стало то, что их внезапные колебания блеска, по-видимому, объяснялись какими-то вспышками, а не периодичностью затмений звездой-партнером. Причиной изменчивости цефеид, предполагал Шепли, были резкие изменения температуры и диаметра. Он описывал их как «пульсирующие или вибрирующие массы газа».

Многие из новых цефеид, открытых Шепли, имели длительные периоды, что, по закону мисс Ливитт, указывало на большую светимость. Так Шепли получил способ уточнить их координаты и распределение скоплений в космосе. Он адаптировал методы вычисления расстояний по периодичности и величине, использованные Эйнаром Герцшпрунгом, и принялся измерять расстояние до некоторых из сотни наблюдаемых им скоплений. Шепли заметил, что целая группа их – «скопление скоплений» – кучкуется на участке Млечного Пути рядом с созвездием Стрельца. Его заинтересовало, что отличает данный конкретный участок.

Начало Первой мировой войны в Европе затормозило там астрономические исследования и, с точки зрения Пикеринга, возложило на США новую обязанность – поддерживать все области науки. Казалось, что он получил идеальную возможность помогать собратьям-ученым – недавно его назначили исполнительным председателем нового «Комитета ста» по исследованиям, основанного в 1914 году Американской ассоциацией содействия развитию науки. Однако его председательство началось неважно – первые официальные заявки на финансирование четырех проектов по физике и астрономии, поданные в Институт Карнеги, были отклонены.

В отношении нужд собственной организации Пикеринг не уставал напоминать президенту Гарварда Лоуэллу, что университет не выделяет никаких средств на поддержку обсерватории. По-прежнему боясь пожара, директор умолял заменить остальные деревянные постройки кирпичными и всякий раз облегченно вздыхал, когда записи наблюдений публиковались в выпусках «Анналов». Несколько лет, до 1914 года включительно, расходы превышали доходы, и Пикерингу пришлось сократить масштаб деятельности. Но в декабре 1914 года обсерватория получила крупную сумму, правда при печальных обстоятельствах.

«В этот год, – писал в своем годовом отчете Пикеринг, – обсерватория потеряла самую щедрую свою благотворительницу в лице Анны Палмер Дрейпер». Она скончалась от пневмонии у себя дома в Нью-Йорке 8 декабря. «Редко случается так, что женщина на протяжении стольких лет поддерживает масштабное научное предприятие и проявляет неугасающий к нему интерес. Миссис Дрейпер поддерживала Мемориал Генри Дрейпера почти 30 лет, а ее завещание дало ему надежную основу».

По условиям завещания миссис Дрейпер обсерватории отходила сумма в размере $150 000 вдобавок к четверти миллиона, которую она уже выплатила, «на обработку, сохранение, исследование и применение фотографических пластинок из Мемориала Генри Дрейпера». Предвидя волокиту с завещанием, миссис Дрейпер оставила своим душеприказчикам указание выплатить обсерватории $4000 в год смерти и затем ежегодно выплачивать по $5000, пока не уладятся все дела с ее наследством, чтобы работа Мемориала продолжалась бесперебойно. В статье The New York Times от 20 декабря, где рассказывалось о деталях завещания, ее мужа ошибочно назвали профессором астрономии в Гарварде. Свой загородный дом в Доббс-Ферри она оставила племяннику со стороны Палмеров, и, хотя в наследстве были выделены доли еще одному племяннику и племяннице, Дрейперу и Карлотте Мори, их старшей сестре Антонии не досталось ничего.

Мисс Кэннон написала пространный некролог для журнала Science. В нем она сравнивала миссис Дрейпер с другой знакомой ей женщиной – леди Маргарет Хаггинс. «Любопытно отметить, что жены двух мужчин, связанных с основанием этой дисциплины, сыграли такую важную роль в жизненном пути своих мужей… Ведь миссис Дрейпер не только помогала мужу в исследованиях на протяжении 15 лет их совместной жизни, но и сумела продолжить его работу чрезвычайно плодотворным образом после его безвременной кончины в 1882 году». О своей роли в продолжении этой работы мисс Кэннон не упоминала, сообщив лишь, что «в 1911 году начались наблюдения для Нового дрейперовского каталога, в который будут включены спектры по меньшей мере 200 000 звезд со всего неба. Этой работой миссис Дрейпер глубоко интересовалась до последнего и радовалась ее прогрессу».

Когда несколько месяцев спустя, в марте 1915 года, умерла леди Маргарет Хаггинс, мисс Кэннон написала некролог и ей. Эддинтон из Королевского астрономического общества принял его к печати в журнал Observatory. «Некролог заставляет меня по-новому оценить ее личность», – сообщал он в благодарственном письме мисс Кэннон от 3 июля. В том же письме Эддинтон, будучи квакером, а значит пацифистом, сокрушался из-за того, что текущие события приняли такой жестокий поворот: «Как печально, после тех радостных дней в Бонне, что мы оказались разделены с нашими немецкими коллегами». Дирижабль, столь восхищавший приезжих астрономов в 1913 году, стал орудием разрушения и сбрасывал бомбы на Великобританию. «Если бы только между воюющими сторонами существовало взаимное доверие, дела обстояли бы не столь удручающе, – писал Эддингтон, – но, к сожалению, в последние три месяца презрение и ненависть к немцам возросли чрезвычайно, хотя лично мне пока еще не хватает воображения представить, скажем, Макса Вольфа "мародером и убийцей детей". Знать, что на нашей стороне сочувствие едва ли не всех американских астрономов, весьма утешительно, ведь у вас гораздо больше возможностей, чем у нас, говорить что-то в пользу другой стороны».

Пикеринг тоже горевал о разрушенных войной дружеских связях между обсерваториями мира. Уже расстроился налаженный международный обмен информацией о кометах и астероидах. Место немецкого города Киля в качестве центра этого обмена занял Копенгаген, но большинство континентальных астрономов оказались отрезанными от процесса. Даже телеграммы в Копенгаген стало отправлять затруднительно, так как военные цензоры по обе стороны Атлантики не разрешали использовать шифровку вопреки протестам астрономов, которые всегда кодировали свои сообщения, заменяя цифры словами, чтобы избежать ошибок в передаче длинных цепочек цифр.

Общество Марии Митчелл осталось довольно работой Маргарет Харвуд в течение трех летних сезонов на Нантакете и пригласило ее в четвертый раз с 15 июня 1915 года, позволив провести время так, как она пожелает, при сохранении стипендии в размере $1000. Она решила отправиться на Запад работать в обсерватории Лика на горе Маунт-Гамильтон и одновременно учиться в магистратуре по астрономии в Калифорнийском университете в Беркли.

«Дорогая мисс Кэннон, – написала она 23 июня на бланке обсерватории, – это письмо одновременно и вам, и профессору Пикерингу». Впечатлений было так много, что ей не хотелось повторять все дважды.

«Поездка выдалась превосходной во всех отношениях». Мисс Харвуд жила у Эдвина и Мэри Фрост при обсерватории Йеркиса в Уильямс-Бей, штат Висконсин, а во Флагстаффе ей устроили прием сотрудники Персиваля Лоуэлла. В мастерской обсерватории Маунт-Вилсон и в офисе в Пасадене она встречалась с Харлоу Шепли.

«В тот первый вечер я увлеченно обсуждала переменные с мистером Шепли, – сообщала мисс Харвуд, – когда у него зазвонил телефон. Он снял трубку и попросил перезвонить через полчаса. Я воспротивилась, но он сказал, что тут ничего срочного, и мы продолжили. Через три четверти часа телефон зазвонил снова, и я собралась уходить. Он остановил меня, сказав, что это просто звонила миссис Шепли узнать, зайду ли я вместе с ним на ужин. Она уже звонила, но он был слишком занят разговором, чтобы задавать такие будничные вопросы! Я пошла к ним и чудесно провела время. Миссис Шепли молода и красива, притом, похоже, еще больший "знаток", чем ее супруг». Шепли женился на своей студенческой любви Марте Бец в Канзас-Сити в апреле 1914 года, затем они вдвоем сели на поезд и отправились проводить медовый месяц в новый дом в Пасадене.