Даша Скворцова – Тайна поселка «Сосновый Бор» (страница 4)

– Смотри в оба, Максимушка, – только и сказала, улыбаясь, Анна Павловна, собирая со стола пустые тарелки. Звон фарфора звучал невероятно громко в напряжённой тишине. – И вы все – будьте умничками. В лес-то с лукошком, а не с пустой головой. И с полным, – добавила она многозначительно, глядя им вслед, когда они выходили на крыльцо.

***

Дорога к дальней окраине посёлка при свете дня казалась самой обычной дачной тропинкой. Она петляла между участками, пахла полынью, мёдом с ближайших пасек и горячей хвоей. Щебетали воробьи, с важным видом прохаживались по обочине вороны, деловито ковырялись в земле скворцы. Но чем ближе они подходили к тому месту, тем тише становились сами и тем настороженнее, отрывистее звучали вокруг голоса птиц. Казалось, даже природа здесь вела себя осторожнее, будто чувствуя чужеродное пятно на своей карте.

И вот он – Дом.

При дневном свете он выглядел не сверхъестественно страшным, а больным. Смертельно, безнадёжно больным. Покосившийся сруб, щели между брёвнами, зияющие, как глубокие морщины на иссохшем старческом лице. Крыша провалилась в нескольких местах, обнажив почерневшие от времени и влаги стропила, похожие на рёбра огромного доисторического животного. Ощущение было не мистическим, а гнетуще-печальным: здесь когда-то кипела жизнь, а теперь остался только этот деревянный скелет.

Но вокруг – этот новый, нахальный, кричаще ухоженный тёмно-зелёный забор. Он блестел на солнце слепяще, ослепительно, как чешуя огромного, неподвижного и очень терпеливого пресмыкающегося, который обвил и задушил свою добычу, а теперь просто лежит, сторожа её. Совершенное, бездушное изделие завода-изготовителя на фоне живого, но умирающего дерева. Контраст был настолько резким, что от него физически рябило в глазах.

– Совершенно нелогично с точки зрения элементарной экономики, – первым нарушил напряжённую, давящую тишину Максим. Он снял очки и начал протирать их специальной салфеткой, чтобы скрыть волнение, но его пальцы слегка дрожали. – Стоимость такого ограждения, с учётом доставки материалов и работы в это глухое место, явно превышает стоимость самого объекта, который оно окружает. Это противоречит всякой экономической целесообразности. Если только объект внутри… – он запнулся, – …не является лишь маскировкой для чего-то иного. Или забор – не для защиты того, что внутри, а для сокрытия чего-то от внешнего мира.

– Может, они дом как музей охраняют? Каждый гвоздик исторический? – неуверенно, больше чтобы сказать что-то, предположил Олег. Его тихий голос прозвучал странно громко.

– Музей чего? Заброшенности и разрухи? – фыркнула Карина, но без обычной едкой злобы. Её внимание было уже полностью захвачено объектом. Она, медленно, как хищник, чувствующий добычу, начала обходить периметр забора, щурясь и вглядываясь в каждую щель, каждый стык листов профнастила. – Посмотрите на сам забор. Чистый. Ни царапин, ни детских надписей, ни следов от мяча. Как будто его вчера поставили, а не три месяца назад, как говорила тётя Глаша…

Она не договорила. Все вдруг замерли, как по команде, прислушиваясь.

Из-за забора не доносилось абсолютно ничего. Ни ночного шипения, ни шорохов, ни стука, ни жужжания мух. Только гулкая, давящая, звенящая тишина. Такая, какая бывает в пустом соборе перед началом службы, когда звук замирает под сводами. Это была не просто тишина отсутствия – это была тишина поглощения. Дом словно всасывал в себя все звуки.

– Смотрите, – тихо, но очень чётко позвала Марина. Она стояла на цыпочках у одного из заколоченных окон сбоку дома. Доски были прибиты грубо, криво, но одна из них, видимо, от сырости, легла неровно, под углом. И в образовавшуюся щель, тонкую, как конский волос, виднелась не просто темнота, а абсолютная, бездонная чернота, словно там был не интерьер комнаты, а провал в иное пространство. – Там внутри… как будто что-то висит. Большое. Тёмное. Контуров не разобрать. Или стоит.

Андрей подошёл, жестом попросив её посторониться. Он прикрыл ладонью боковой солнечный свет, пытаясь заглянуть в чёрную щель. Он проделал это несколько раз, меняя угол, прищуриваясь.

– Ничего не видно. Глаз не может ухватиться ни за какую деталь. Темнота, как в погребе без единой щели. Только… – он принюхался, и его лицо скривилось от неприязни, – …пахнет оттуда. Не сыростью и не прелой листвой. Не плесенью. Чем-то другим. Химическим. Сладковатым. Противный, едкий запах.

Пока Андрей говорил, Марина невольно прикоснулась к корешку книги в своей корзинке. В щель виднелась не просто тьма. Это была тишина, которую не описать словами. Тишина не ожидания, а поглощения. Как будто дом не просто стоял, а втягивал в себя все звуки, свет и даже мысли. Она ловила себя на том, что перестала слышать голоса друзей – лишь низкий гул в собственных ушах, будто её погрузили под воду. И тогда она впервые осознала холодной, чистой мыслью: они столкнулись не с чьим-то злым умыслом, не с призраком. Они столкнулись с Пустотой. А пустота, как она читала в одной умной книге, всегда стремится заполниться. И вопрос был – чем? Или кем?

В это время Олег, который ступал неслышно, как рыжий лесной кот, крадущийся за добычей, обследовал траву у самого фундамента забора, там, где профнастил почти касался земли. Он двигался медленно, присев на корточки, его взгляд был прикован к земле, выискивая не ягоды, а следы, оброненные предметы, любые улики, любые осколки нормальности в этом абсурдном месте. Он прополз так метров пять, потом наклонился, что-то поднял с земли, зажал в кулаке, разглядел, и его обычно спокойное, малоподвижное лицо исказилось гримасой глубокого удивления.

– Эй, – его голос прозвучал странно, приглушённо, будто он боялся его громкости в этой звенящей тишине. – Посмотрите-ка на это.

Он разжал ладонь. В ней лежал осколок. Не стекла – оно было бы прозрачным и давало солнечные блики. Не пластика – он был бы лёгким и гибким. Это было что-то среднее. Матовое, чуть молочного, опалового оттенка, размером с крупную пятирублёвую монету. С одного края – чёткий, острый, свежий скол, с другого – идеально гладкая, скруглённая грань, будто отлитая в заводской форме. И что самое странное – он был холодным. Ледяно холодным, даже сейчас, под лучами уже пригревавшего солнца, будто вобрал в себя ночной холод и не желал его отпускать.

Все мгновенно столпились вокруг, забыв на секунду о заборе и доме. Находка была слишком необычной, слишком «нездешней».

Максим, не дожидаясь разрешения, почти выхватил осколок из руки Олега. Он поднёс его к самым глазам, покрутил, а потом, достав свою «сыщицкую» лупу, стал внимательно изучать его на просвет, против солнца.

– Это… композитный материал, – прошептал он, и его глаза за стёклами очков расширились от изумления и азарта исследователя. – Видите границу? Неоднородная структура. А на поверхности – тончайшее, почти незаметное напыление. Оно создаёт этот матовый эффект, но под лупой видна микрозеркальная, рассеивающая структура. Такое покрытие используют в высокоточной оптике, чтобы убрать блики. В объективах дорогих камер, в лазерных дальномерах, в приборах ночного видения… – он запнулся, и его голос стал ещё тише, – …или в системах маскировки военного образца. Чтобы поверхность не давала бликов в оптическом и тепловом диапазоне.

– В смысле, маскировки? – мгновенно насторожился Андрей, и его голос стал жёстче, командирским. – От кого маскироваться? Здесь лес.

– Ну, чтобы её нельзя было заметить с воздуха, со спутника, – попытался объяснить Максим, сам явно взволнованный своим открытием. – Или при наблюдении в оптику. В прицелах снайперских винтовок, в перископах подводных лодок, в оптике беспилотников…

– Или в иллюминаторах! – не выдержал, выпалил Кирилл, не в силах сдержать бурлящую фантазию. Все вздрогнули от его внезапного, громкого возгласа. – Ну серьёзно! Как у космических кораблей или глубоководных аппаратов! Может, они там… я не знаю… спутник сбили и теперь чинят? Или инопланетный зонд изучают!

Его безудержная, почти детская фантазия на этот раз не вызвала ни смеха, ни снисходительных улыбок. В звенящей, мёртвой тишине у этого заброшенного дома, с холодным, странным осколком неземного вида в руке, любая, самая невероятная версия уже не казалась сумасшедшей. Она казалась возможной. Это осознание повисло в воздухе тяжёлым, пугающим грузом.

Карина, тем временем, уже была у калитки. Щель между створкой и бетонным столбом была минимальной, не более пяти миллиметров, но достаточной, чтобы прильнуть одним глазом. Она стояла, прислушиваясь секунду, две, затаив дыхание. Потом сказала, и в её голосе звучала сталь, та самая, что выручала её на сложнейших трассах:

– Давайте хоть одним глазком глянем, что там внутри, за этим цирком. Если там пусто, то и бояться нечего.

Не спрашивая больше ни у кого разрешения, она припала к холодному, отполированному ветрами металлу, прикрыв второй глаз ладонью, чтобы лучше сфокусироваться.

Все затаили дыхание. Казалось, даже ветер стих. Прошла секунда, другая, третья…

Вдруг Карина резко отпрянула от калитки, будто её ударило током или оттолкнула невидимая, горячая сила. Она отскочила на два шага, её обычно смугловатое, веснушчатое лицо стало мелово-белым, землистым. Она сглотнула с таким усилием, что это было слышно, и её голос, когда она заговорила, был сдавленным, чужим, полным не страха, а леденящего изумления: