Даша Скворцова – Лимба (страница 4)

Его квартира находилась в старом доме с толстыми стенами. Она была маленькой, однокомнатной, обставленной минималистично, почти аскетично. Ничего лишнего, ничего яркого. Белые стены, серый диван, черный стол. Место, где можно было спрятаться.

Он запер за собой дверь, поставил коробку посреди комнаты на голый паркет. Стоял и смотрел на нее. Тишина квартиры была ненастоящей. За окном все равно гудел город, и этот гул пробивался сквозь стекла, окрашиваясь в грязно-серый, усталый цвет.

Алекс включил свет – холодный, белый свет светодиодной лампы. Разделся, прошел на кухню, налил себе воды. Руки все еще дрожали.

Он вернулся в комнату. Коробка стояла там, где он ее оставил. Немой, темный объект.

«Хлам, – сказал он себе вслух. Его голос прозвучал глухо, одиноко, окрасившись в бледно-голубой цвет тоски. – Мусор сумасшедшего профессора. Завтра разберу и сдам в макулатуру.»

Но он знал, что не сделает этого. Не сможет. Потому что на дне этой коробки, под слоями чужих мыслей и бреда, лежала фотография девочки, похожей на его сестру. И тетрадь со странным названием и еще более странным рисунком.

Он подошел, сел на пол рядом с коробкой. Медленно, будто против своей воли, снял крышку. Снова запахнуло старыми тайнами. Он вытащил тетрадь «Лимбус». Положил ее перед собой на паркет. Синий переплет казался почти черным в тусклом свете.

Алекс провел пальцами по тисненой надписи. Буквы были выпуклыми, шершавыми под подушечками пальцев. Л-И-М-Б-У-С. Каждая буква отзывалась своей собственной, едва уловимой вибрацией.

Он открыл тетрадь. Не на начале. Наугад. Страница была заполнена схемами, похожими на электрические цепи, но соединенные не проводами, а волнистыми линиями, как на кардиограмме. На полях – заметка: «Резонансная частота памяти. Гипотеза: места силы – антенны. Человек – приемник. Книга – усилитель?»

Бред. Полный, беспросветный бред.

Алекс перевернул еще несколько страниц. Попал на раздел, озаглавленный «Феномен синестезии. Не помеха, а проводник. Сенсорный мост между мирами.» Его собственное дыхание перехватило. Он быстро пробежал глазами текст. Лебедев цитировал какие-то исследования, приводил случаи, строил теории о том, что синестезия – не атавизм, а эволюционный рывок, рудимент иного способа восприятия реальности. «Они видят каркас мира, – было написано в конце. – Каркас, скрытый от обычного зрения. Они слышат музыку сфер. Им дано знать.»

Алекс с силой захлопнул тетрадь. Сердце бешено колотилось. Это было слишком. Слишком личное. Как будто этот мертвый профессор следил за ним из-за могилы, подглядывал в самый сокровенный, самый постыдный уголок его души.

Он отпихнул тетрадь ногой. Она скользнула по паркету и ударилась о ножку дивана. Легла на бок.

Алекс поднялся, пошел в ванную. Умылся холодной водой. В зеркале на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Лицо человека, который постоянно находится в обороне. Лицо усталого зверя в клетке собственного восприятия.

«Забудь, – сказал он отражению. – Завтра все выкинешь.»

Он вернулся в комнату, погасил свет и повалился на диван, не раздеваясь. Глаза были закрыты, но за веками продолжали плясать цветные пятна – отголоски дневного шума. Оранжевые визги тормозов. Бурый гул голосов. Черные точки каблуков.

И сквозь этот калейдоскоп пробивалось что-то новое. Темно-бронзовый гул от слова «Лимбус». Серебристые нити схем на желтой бумаге. И лицо девочки на фотографии. Лицо, которое могло бы принадлежать Алисе, если бы время остановилось тогда, двадцать лет назад.

Алекс ворочался, пытаясь найти позу, в которой городской шум казался бы тише. Не находил. Он лежал и смотрел в потолок, постепенно тонувший в темноте. И в этой темноте, в гуле города за окном, ему начало чудиться что-то еще. Очень тихое. Очень далекое. Не звук. Скорее, его отсутствие в самой сердцевине шума. Маленькая точка тишины, которая, как черная дыра, засасывала в себя все окружающие звуки. Точка, которая пела одной-единственной, невыносимо чистой нотой.

Он не знал тогда, что это поет Якорь. Первый из семи. Что эта нота – приглашение. Или предупреждение.

Алекс закрыл глаза и попытался уснуть. А на полу, в темноте, тетрадь «Лимбус» лежала на боку, и в слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь щель в шторах, казалось, что потускневшие золотые буквы на обложке на секунду сложились в смутное, искаженное отражение его собственного лица. Потом свет сместился, и отражение исчезло.

Оставалась только тишина. Глубокая, индиговая тишина, в которой тонули последние мысли о синих тетрадях, пропавших сестрах и сумасшедших профессорах. Завтра будет новый день. Серый, шумный, привычный.

Так он думал.

А на окраине города, в заброшенном районе, где когда-то стояли фабрики, у основания старой, ржавой водонапорной башни, в земле лежала круглая металлическая пластина с выгравированным тем же знаком, что и в тетради. И в полной, безлунной тишине этой ночи пластина издала едва слышный, высокий звон. Звон, который не услышало бы человеческое ухо.

Но его услышало кое-что другое.

Глава вторая: БЕСТИАРИЙ

Утро пришло тусклое, выцветшее, как акварель, смытая дождем. Алекс проснулся оттого, что его собственное сердцебиение окрасилось в колючий, лиловый цвет и начало отдаваться в висках назойливым, монотонным стуком. Он лежал на диване, не шевелясь, и слушал город, медленно просыпавшийся за окном. Звуки накатывали волнами: глухой гул первых трамваев – цвет тяжелого, свинцового облака; отрывистые птичьи трели – ярко-желтые брызги; дальний гудок поезда – длинная, ржавая полоса на горизонте слуха.

Он помнил сон. Смутно, обрывками. Бегущая по лесу девочка в светлом платье. Ее смех, который в его восприятии был не звуком, а каскадом прозрачных, хрустальных шариков, переливающихся всеми цветами радуги. И тишина, наступившая внезапно. Глубокая, всепоглощающая, индиговая тишина, которая поглотила и девочку, и смех, и лес. Во сне он знал, что это Алиса. Но проснувшись, он не мог вспомнить ее лица. Только ощущение потери, острое, как лезвие бритвы, и цвет – тускло-сиреневый, цвет увядшей сирени.

Алекс сел, потер лицо ладонями. Взгляд упал на коробку, все еще стоявшую посреди комнаты. При дневном свете она выглядела еще более убого – потертый картон, пожелтевший скотч. Просто хлам.

«Сегодня, – твердо сказал он себе. – Сегодня разберу и выкину.»

Он встал, прошел на кухню, поставил кипятить воду для кофе. Пока ждал, уставился в окно на грязный двор-колодец. Напротив, в такой же квартире, как его, женщина средних лет расставляла на подоконнике горшки с геранью. Ее движения были плавными, умиротворенными. Алекс увидел, как звук льющейся из чайника воды в его квартире – нежный, серебристый ручеек – коснулся оконного стекла у женщины и окрасился для нее в теплый, розоватый оттенок удовлетворения. На секунду ему стало завидно. Простота. Обыденность. Они были для него недостижимой роскошью.

С кофе он вернулся в комнату и сел на пол перед коробкой, отодвинув в сторону тетрадь «Лимбус». Сегодня он будет методичен. Как на работе. Разобрать, классифицировать, принять решение.

Первым делом – завернутые предметы. Их было пять, каждое аккуратно закутано в папиросную бумагу и перевязано бечевкой. Алекс развязал первый узел.

Внутри оказался кристалл. Необработанный, размером с кулак, мутно-дымчатого цвета, с вкраплениями какого-то темного минерала. Но не это было странным. В тот момент, когда пальцы Алекса коснулись холодной поверхности камня, в ушах у него возник высокий, чистый звук, почти на грани слышимости. Звук был стальным, холодным и окрашивался в цвет бледной, водянистой зелени – цвета молодых листьев под мартовским солнцем. Алекс вздрогнул, чуть не выронив кристалл. Звук тут же исчез. Он осторожно повертел камень в руках. Больше ничего. Просто холодный минерал.

«Резонанс? – подумал он. – Или опять игра воображения?»

Он положил кристалл на пол, взял второй сверток.

Внутри лежал кусок металла. Не просто кусок – отливка в форме сложной, многоугольной звезды с загнутыми лучами. Материал был тяжелым, темным, не то бронза, не то медь, покрытый патиной и какими-то мельчайшими, выгравированными знаками. Знаки напоминали письменность, но не одну из известных Алексу. При прикосновении металл отозвался не звуком, а ощущением. Тяжелой, теплой пульсацией, которая шла вверх по руке и окрашивалась в густой, бархатный пурпур. Это было не неприятно. Даже наоборот. Но пугающе.

Третий сверток содержал сухую, ломкую ветку какого-то растения, похожего на полынь, но с странными, спиралевидными листьями. От нее пахло пылью, горькими травами и… грозой. Четвертый – небольшой керамический диск с изображением того же символа, что и в тетради: концентрические круги, пересеченные линиями. Прикосновение к диску не вызвало никаких ощущений, но когда Алекс положил его рядом с металлической звездой, ему показалось, что пурпурное свечение звезды стало чуть ярче. Или это опять игра света?

Пятый, и последний, предмет был самым загадочным. Небольшой цилиндр из темного, почти черного дерева, гладко отполированный. На одном из торцов была вырезана крошечная, невероятно детализированная сцена: лесная поляна, на ней – две фигурки. Девочки. Одна рисовала что-то на земле, другая смотрела в небо. Алекс поднес цилиндр к глазам, пытаясь разглядеть детали. И в этот момент он услышал шепот.