Даша Скворцова – Лимба (страница 3)
– А, явился, – проворчал Петр Сергеевич, не отрываясь от какого-то каталога. Его голос был хриплым, цвета застоявшегося табачного дыма. – Забирай свою дрянь. Три дня как лежит. Место занимает.
Алекс кивнул, стараясь не встречаться с ним глазами. Взгляд Петра Сергеевича всегда ощущался как прикосновение тупого, холодного предмета.
– Что… что в ней? – спросил он, просто чтобы что-то сказать.
– Хлам, – отрезал начальник. – Личные вещи какого-то покойного профессора. Лебедева. С кафедры философии. Родственников нет, вещи выкидывать не стали, от греха подальше – сдали сюда. Мол, разберитесь. А разбираться некому, кроме тебя. Ты у нас любитель старья.
В его голосе звучала привычная издевка. Алекс промолчал. Он подошел к коробке, присел на корточки. Скотч был старый, пожелтевший, местами порванный. Он потянул за край, и коробка легко открылась, с тихим шорохом, окрасившимся в мягкий, бежевый цвет.
Пахнуло. Не просто пылью. Чем-то еще. Сладковатой затхлостью старого книжного переплета, химической горечью проявленного фотореактива, едва уловимым запахом ладана и… чего-то металлического. Озона? Нет. Что-то другое.
Алекс заглянул внутрь.
Хаос. Так это выглядело с первого взгляда. Стопки бумаг, исписанных мелким, убористым почерком. Несколько потрепанных тетрадей в картонных обложках. Папка с черно-белыми фотографиями. Какие-то мелкие предметы, завернутые в желтоватую папиросную бумагу. И книги. Несколько старых книг в кожаных переплетах, с потертыми корешками.
Он потянулся, чтобы вытащить верхнюю папку, но Петр Сергеевич кашлянул.
– Забирай к себе в каморку. Разбирайся там. Только смотри, мусора после себя не оставляй. И не отвлекайся от основной работы. Инвентаризацию по фонду №7 к пятнице сделать надо.
«Каморка» – это был крошечный отсек в глубине архива, заставленный под потолок папками с необработанными документами. Там стоял старый деревянный стол, стул с шатающейся ножкой и настольная лампа с зеленым абажуром, испускавшая теплый, медово-желтый свет. Это было место Алекса. Его келья.
Он взял коробку в охапку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Что-то внутри глухо звякнуло. Он понес ее по узкому проходу между стеллажами, чувствуя, как тяжесть давит на руки, а странный, многоголосый запах из коробки плывет за ним шлейфом.
В своей каморке он поставил коробку на стол, смахнув на пол несколько папок. Сел. Выдохнул. Только здесь, в этом замшевшем углу, под мягким светом лампы, мир окончательно успокаивался. Звуки из верхних этажей сюда почти не доходили, превращаясь в далекий, бесцветный гул. Было тихо. Было индиго.
Он смотрел на коробку. Любопытство, тупое и настойчивое, начало шевелиться где-то под грудью. Профессор Лебедев. Он что-то слышал это имя. Мельком. В связи с каким-то скандалом? Или, может, со странными слухами? Не мог вспомнить.
Алекс потянулся и снял крышку. Теперь, при свете лампы, содержимое выглядело еще более беспорядочным. Он начал аккуратно, с методичностью архивиста, выкладывать вещи на стол.
Папка с фотографиями. В основном, снимки лекций, конференций, групп студентов. На многих – один и тот же человек: сухопарый, с острым, хищным лицом и пронзительными, темными глазами за толстыми линзами очков. Лебедев, предполагал Алекс. Взгляд у профессора был неприятный – цепкий, всепоглощающий. На одном из снимков он стоял у доски, испещренной сложными схемами и формулами, и смотрел прямо в объектив, с легкой, кривой усмешкой.
Алекс переложил фотографию и замер.
Под ней была другая. Неформальная. Снятая, видимо, на любительскую камеру где-то на природе. Лебедев в центре, в светлой рубашке, улыбается, но глаза по-прежнему холодные, оценивающие. А за его спиной, чуть в отдалении, у края леса, стояли две девочки-подростка. Одна – худая, с длинными темными волосами и серьезным лицом, смотрела куда-то в сторону. Другая – поменьше, с пушистыми светлыми волосами, размытыми в движении, – казалось, смеялась, отвернувшись.
Что-то кольнуло Алекса в глубине памяти. Что-то смутное, неуловимое. Он прищурился, поднес фотографию ближе к свету. Девочка со светлыми волосами… в черно-белой фотографии не разобрать цвета, но ее очертания, поворот головы…
Он отшвырнул фотографию, как будто она ужалила. Сердце забилось чаще, окрашиваясь в алый, тревожный цвет паники. Нет. Не может быть. Это просто сходство. Игра света и тени. Память, которая подкидывает фантомы.
Потому что девочка на фотографии была ужасно похожа на Алису. На его сестру. Которая пропала, когда ему было десять, а ей семь. Которая растворилась в обычный летний день, уйдя за мороженым и не вернувшись никогда. Чья комната в их квартире осталась нетронутой, как музейный экспонат, пока родители не развелись и не продали жилье, пытаясь сбежать от призрака.
Алекс затрясся. Он сгреб все фотографии обратно в папку и швырнул ее в дальний угол каморки. Дыши, надо дышать. Это не она. Это просто похожая девочка. Случайность. Совпадение. Мир полон совпадений.
Он заставил себя снова посмотреть в коробку. Отвлечься. Его руки дрожали, когда он вытащил следующую вещь – толстую, тяжелую тетрадь в темно-синем коленкоровом переплете. На обложке, вытисненное золотом, уже потускневшим и потертым, было одно слово:
«ЛИМБУС»
Слово отозвалось в нем странным, низким гулом, который не звучал ушами, а скорее, ощущался как вибрация в костях. Гул был цвета темной, старой бронзы.
Алекс открыл тетрадь на первой странице. Бумага была плотная, желтоватая от времени. Текст. Но какой текст…
Это был коллаж. Набор символов, схем, формул, отрывков на разных языках – латынь, древнегреческий, кириллица, что-то похожее на глаголицу… Все это было перемешано с детализированными, почти техническими чертежами странных механизмов, с ботаническими зарисовками несуществующих растений, с картами неизвестных мест. На полях – карандашные заметки тем же убористым почерком, что и в других бумагах Лебедева. Комментарии, вопросы, восклицательные знаки.
Алекс листал страницы, и его первоначальный ужас постепенно сменялся профессиональным интересом архивиста. Это был бред. Красивый, сложный, изощренный бред сумасшедшего профессора. Очередной оккультный трактат, смесь науки и мистики, каких тысячи.
Он дошел до середины тетради. Здесь текст внезапно прерывался. Несколько страниц были… чистыми? Нет. Они были заполнены одним и тем же символом, нарисованным снова и снова, с маниакальной точностью. Символ напоминал сложный цветок, мандалу или схему атома. В его центре была точка. А вокруг – концентрические круги, пересеченные линиями, образующими геометрические фигуры. Это было гипнотизирующе. И пугающе.
Алекс быстро перевернул страницу. И ахнул.
На следующем развороте был рисунок. Не чертеж, а именно рисунок, выполненный карандашом с удивительным мастерством. Изображал он… его. Нет, не его в буквальном смысле. Но человека, очень на него похожего. Тот же острый подбородок, те же глубоко посаженные глаза, тот же изгиб бровей. Человек на рисунке сидел за столом, склонившись над книгой, а вокруг него вились, как дым, странные узоры и символы. Внизу, под рисунком, было написано тем же почерком Лебедева: «Интерфейс. Чувствительный приемник. Ключ?»
Ледяная волна прокатилась по спине Алекса. Он швырнул тетрадь на стол. Она упала с глухим стуком, и несколько страниц захлопнулись. Он вскочил, отшатнулся к стене, упираясь в нее ладонями. Дыхание сбилось. Это… это невозможно. Совпадение? Но такое?
Он смотрел на тетрадь, лежащую в круге желтого света. «Лимбус». Преддверие. Вход. К чему?
Тишина в архиве вдруг стала громкой. Индиго сгустилось до черноты, и в этой черноте начали проступать другие, едва уловимые оттенки. Серебристая нить где-то далеко – может, капала вода. Рыжее пятно тревоги – его собственное сердцебиение. И новый звук. Вернее, не звук. Ощущение. Низкая, едва слышимая вибрация, исходящая от стола. От тетради.
Алекс протер лицо ладонями. Он устал. Он не спал нормально несколько ночей, город выжал из него все соки. Галлюцинации. Это галлюцинации на фоне стресса и усталости. Синестезия играет с ним злую шутку, проецируя его собственные страхи на нейтральные объекты.
Он подошел к столу, решительным движением захлопнул тетрадь и сунул ее обратно в коробку. Потом начал быстро, почти лихорадочно, сгребать все остальное – бумаги, другие книги, завернутые предметы. Все обратно. В коробку. Крышку на место.
Коробка стояла на столе, немым укором. Он не мог оставить ее здесь. Не мог выкинуть – Петр Сергеевич спросит. Не мог отнести обратно – начальник уже раздражен.
Секунду он стоял в нерешительности, глядя на этот картонный ящик, который внес в его упорядоченный, серый мир трещину. Трещину, из которой сочился странный свет и доносился запах чужих тайн.
Потом вздохнул. Взял коробку в охапку. Она снова показалась ему невыносимо тяжелой. Он выключил лампу, и каморка погрузилась в темноту, лишь слабо освещенную отраженным светом из основного зала.
Он пошел между стеллажами, неся свою ношу. Петр Сергеевич что-то бубнил себе под нос, не глядя на него. Алекс прошел мимо, поднялся по лестнице, толкнул тяжелую дверь наружу.
Вечерний город встретил его оглушительным аккордом. Сирена скорой, далекий гул вечерней пробки, смех компании у подъезда, лай собаки – все это обрушилось на него водопадом агрессивных красок и форм. Он зажмурился, стиснул коробку и зашагал к своему дому, чувствуя, как каждый звук вонзается в него, как игла.