Даша Скворцова – Глиняное сердце (страница 6)

Лев убрал руку. На душе было странно: и больно, от сострадания, и светло, от того, что он смог хоть как-то помочь.

– А что с ним теперь будет?

– Он просто будет стоять, – сказала Матрёна. – Но теперь не в полном забвении. В его След попала капля твоего участия. Это облегчает ношу. Всё. Урок окончен. Пора двигаться дальше.

Они вернулись к машине. Матрёна затушила костёр, закинула вещи в багажник. Лев сел на пассажирское сиденье, ещё переполненный пережитым. Он смотрел на свои руки. Они казались ему теперь другими. Не просто инструментами, а… проводниками.

«Волга» снова тронулась в путь. Грунтовая дорога виляла между деревьями, становясь всё уже и менее наезженной. Пейзаж за окном менялся. Лес становился гуще, деревья – выше и причудливее. Иногда между соснами мелькали берёзы с абсолютно белыми, как мел, стволами, или дубы с такими узловатыми ветвями, что казалось, они вот-вот пошевелятся. Время текло странно: то тянулось бесконечно, когда они ехали по однообразному участку, то пролетало мгновенно, когда впереди открывался новый, захватывающий вид – овраг с ручьём на дне, поляна, усеянная гигантскими валунами, похожими на спящих каменных великанов.

Матрёна молчала почти всю дорогу, изредка только что-то бормоча себе под нос или поглядывая на солнце, будто сверяясь с невидимыми часами. Лев заснул снова, убаюканный покачиванием и монотонным гулом двигателя.

Он проснулся, когда стемнело по-настоящему. Машина стояла на новой стоянке, похожей на утреннюю, но здесь лес был ещё более дремучим. Воздух струился холодом, и от земли поднимался густой, молочный туман, который клубился между стволами, придавая всему вид таинственный и немного зловещий.

Матрёна разожгла костёр побольше, сварила на треноге похлёбку с картошкой и чем-то вроде вяленого мяса. Ели молча. После еды Матрёна сказала:

– Сегодня ночуем здесь. Утро вечера мудренее, а дорога завтра будет сложной. Спи в машине, тепло.

Она сама устроилась у костра, закутавшись в свой плащ, и, казалось, мгновенно погрузилась в состояние, среднее между сном и бодрствованием.

Лев забрался на заднее сиденье, укрылся пледом. Усталость валила с ног, но сон не шёл. Он лежал и смотрел сквозь стекло на костёр и на фигуру Матрёны. Мысли путались: журавль, Река, Нить, Следы, отец… Он чувствовал, как границы привычного мира расползаются, как гнилая ткань, и за ними открывается нечто огромное, древнее и живое. Страшно было. Но и безумно интересно.

Он уже начинал дремать, когда его что-то заставило открыть глаза.

Чувство было не из приятных. Ощущение пристального, недоброго взгляда в спину. Он лежал лицом к спинке переднего сиденья, а чувство исходило снаружи, со стороны леса, противоположной костру.

Лев медленно, стараясь не шуметь, приподнялся и взглянул в боковое окно.

Сначала он увидел только стволы деревьев и клубящийся туман. Потом его взгляд уловил движение. На фоне особенно тёмного ствола старой сосны что-то отделилось. Что-то плоское и чёрное. Это была тень. Его собственная тень? Но как? Он был внутри машины, а источник света – костёр – был с другой стороны. Его тень должна была падать на другую дверь, а не в лес.

Тень на стволе пошевелилась. Она не просто колыхалась от ветра (которого, кстати, не было). Она сделала чёткое, осмысленное движение – повернула голову в его сторону. И хотя у тени не было лица, Лев абсолютно ясно почувствовал, что она на него смотрит. И улыбается. Холодной, беззубой улыбкой.

Он замер, не в силах пошевелиться. Тень подняла руку – точную копию его собственной – и помахала ему. Медленно, издевательски.

Потом она сделала шаг в сторону, отделившись от ствола, и растворилась в тумане.

Сердце Льва бешено колотилось. Он оглянулся на Матрёну. Она сидела у костра неподвижно, но её глаза были открыты и смотрели прямо в ту точку, где только что исчезла тень. В огне её зрачки отражались двумя маленькими, горящими угольками.

– Баба Нита? – позвал Лев тихо, дрожащим голосом.

– Спи, Лёва, – ответила она так же тихо, но твёрдо. – Это не враг. Это просто вопрос, который пока остался без ответа. Он сам к тебе придёт, когда будешь готов. А сейчас спи.

И, странное дело, её слова подействовали. Паника отступила, сменившись глубокой, непонятной усталостью. Лев снова лёг, укрылся с головой, зажмурился. Он не видел, как Матрёна подбросила в костёр щепотку какой-то сухой травы, от которой пламя на миг вспыхнуло зелёным светом, а воздух наполнился горьковатым, успокаивающим запахом полыни.

Он уснул, и ему снилось, что он идёт по лесу, а рядом с ним, чуть сзади и слева, шагает его собственная тень. Но они идут не синхронно. Когда Лев делает шаг правой ногой, тень поднимает левую. Когда он взмахивает рукой, тень замирает. Это было жутко и неудобно, как ходить, споткнувшись о собственные ноги.

А утром, когда он проснулся от щебета птиц и первого луча солнца, пробившегося сквозь туман, первое, что он сделал – посмотрел на землю у своей стороны машины. Там, на влажной от росы траве, среди отпечатков колёс и его собственных следов, был ещё один след. Чёткий, ясный отпечаток его же кроссовка. Но он был направлен не от машины, а к ней. Будто кто-то подошёл к окну и долго стоял, глядя внутрь.

Матрёна, заметив его взгляд, лишь хмыкнула.

– Любопытная она у тебя. Независимая. Ну что, выспался, следопыт? Завтракай. Скоро приедем.

Дорога этого дня была самой странной. Казалось, они ехали по кругу. Один и тот же дуб с раздвоенной верхушкой Лев видел три раза. Но Матрёна не проявляла беспокойства, только приговаривала: «Ищем лазейку. Дорога капризничает». Она остановила машину на развилке, где три почти одинаковые тропы уходили в чащу. Достала из кармана маленький, тёплый камушек – обычный речной голыш, но отполированный до блеска, – и подбросила его вверх. Камень упал не на землю, а завис в воздухе на секунду, потом медленно поплыл вправо, к самой невзрачной тропинке.

– Вот, – сказала Матрёна, ловя камень. – Пошли.

И «Волга», скрипя всеми пружинами, въехала в узкий проход между елей. Ветки били по стеклу и крыше, царапали краску. Они ехали так минут двадцать, и Лев уже начал думать, что сейчас упрутся в стену леса, как вдруг деревья расступились.

Перед ними открылась долина.

Небольшая, чашеобразная, окружённая со всех сторон высокими холмами, покрытыми лесом. А в центре, на самом большом холме, стоял Городец.

Это было не похоже ни на что, что Лев видел прежде. Он ожидал замка с башнями или, на худой конец, большого коттеджа. Но Городец был живым поселением. Деревянные терема, большие и маленькие, с причудливыми резными коньками на крышах и расписными наличниками, были разбросаны по склону холма в живописном беспорядке. Между ними вились тропинки, выложенные плоскими камнями. Дымок из труб вился в холодном воздухе, разнося запах печёного хлеба и дров. Снизу, у подножия холма, Лев увидел открытые мастерские: навесы с горнами, от которых исходило марево жара, открытые площадки с гончарными кругами, длинные столы, заваленные кусками дерева и инструментами. Звуки долетали приглушённые: стук молотов, скрип пилы, смех, чей-то возглас.

Но самое удивительное была граница. Весь холм, на котором стоял Городец, был опоясан лентой из плотно переплетённых лоз – дикого винограда, хмеля, каких-то других вьющихся растений. Они не просто росли – они были вплетены в огромные, поросшие мхом каменные валуны, расставленные по кругу с равными промежутками. Лоза была живой, зелёной, несмотря на позднюю осень, и двигалась, медленно, едва заметно, как бы дыша. От всей этой композиции веяло тихой, древней силой. Это была не стена, а… живой барьер.

Матрёна остановила машину перед одним из таких валунов. Из-за него вышел человек.

Это был мужчина лет пятидесяти, высокий, широкоплечий, но как-то ссутулившийся под невидимой тяжестью. Лицо у него было строгим, с глубокими морщинами у рта и на лбу, словно высеченное из того же гранита, что и валуны вокруг. Волосы, тёмные с проседью, были коротко острижены. Он был одет в простую, поношенную одежду рабочего: тёмные брюки, грубую рубаху, поверх – кожаный фартук, испещрённый шрамами от искр и пятнами глины. Но в его позе, во взгляде тёмных, усталых глаз была такая безусловная власть, что Лев понял – это тот, кто здесь главный.

– Матрёна, – сказал мужчина. Голос у него был низким, глухим, как отдалённый гром.

– Еремей, – кивнула Матрёна, вылезая из машины. – Привезла. Вот он, Лев Трофимов. Сын Николая.

Еремей перевёл взгляд на Льва. Тот почувствовал, как под этим взглядом хочется выпрямиться и спрятаться одновременно. Взгляд был оценивающим, тяжёлым, но не враждебным. Скорее… осторожным.

– Похож, – только и сказал Еремей. Потом он повернулся к валуну, за которым стоял. Положил на него ладонь. Не стукнул, не надавил. Просто положил, как кладут руку на плечо старого друга.

И камень ожил.

Он не разверзся с грохотом. Он… подался. Каменная поверхность заволновалась, будто вода, и потекла в стороны, образуя ровную, высокую арку, достаточную для того, чтобы через неё проехала машина. Внутри арки было не темно – откуда-то изнутри лился мягкий, золотистый свет, пахнущий тёплым деревом и сухими травами.

– Проезжай, – сказал Еремей Матрёне, отходя в сторону. – Я провожу его потом.