Даша Скворцова – Глиняное сердце (страница 8)

Он был настолько искренним и бурным, что Лев невольно улыбнулся.

– А что, так можно?

– Можно всё! Ну, почти всё, – поправился Витька. – Если Цену заплатишь и След не страшный оставишь. Слушай, ты голодный? До ужина ещё час. Давай, я тебе по артели покатаю, а то заблудишься.

Предложение было как нельзя кстати. Они вышли из корпуса, и Витька повёл Льва по тропинкам Городца, сыпля комментариями как из рога изобилия.

– Вон тот терем с синими ставнями – к Древоделам. Там Сергей Петрович главный, борода до пояса, но душа золотая. Рядом – их сушилка для древесины. Там такие породы есть, что в мире-то уже не сыщешь. Поющей сосной, например, пахнет, будто в ней ветер навек заперли.

– А это общежитие для Ткачей. Девчонки в основном. Там вечно нитки по полу валяются, иголки под ноги попадаются. Зато если подружиться, могут носки связать, которые сами никогда не промокают. Вон, смотри, – он указал на балкончик, где сушилось полотно невероятно сложного узора, переливающееся всеми цветами радуги. – Это, наверное, Злата вывесила. Она тут у нас звезда, хоть и строптивица.

– Злата?

– Внучка Еремея, – понизил голос Витька. – Рыжая, глаза зелёные. Талантливая жуть, но характер… с ней лучше не спорить. Она вечно какие-то свои проекты мастерит, а не то, что задают. Но получается у неё круто, поэтому ей многое прощают.

Они обошли кузницу – длинное, низкое здание с открытыми проёмами, откуда лился жар и слышался яростный стук. Пахло углём, раскалённым металлом и позёмным потом.

– Это моя мечта, – благоговейно сказал Витька. – Здесь Борислав главный. Мужик – гора. Говорят, может молотком наковальню в лепёшку сплющить, если разозлится. Но учеников своих просто так не жалует. Жёсткий.

Показал гончарни – несколько просторных сараев с открытыми сторонами, где за станками сидели люди, их руки и лица были в глине. Там царила особая, сосредоточенная тишина, нарушаемая только шуршанием круга и мягкими шлепками влажной глины.

– Тут Матрёна твоя главная, – сказал Витька. – А ещё есть Кирилл… он в старой, отдельной мастерской, на отшибе. Странный он. Молчун. Говорят, когда-то крутым был, а потом что-то случилось. Теперь только брак делает. Но его не гонят. Еремей не велел.

Он провёл Льва мимо здания из серого камня без окон – «Хранилище Следов. Туда без надобности не суйся», – и мимо уютного теремка под соломенной крышей, откуда пахло книгами и старой бумагой – «Библиотека. Там Словоед сидит, старый ворчун, но умный как чёрт».

Наконец они вышли к краю поселения, откуда открывался вид на небольшое озеро внизу, в долине. Вода была тёмной, почти чёрной, и неподвижной, как зеркало.

– Озеро Бездонное, – сказал Витька. – Не купайся. Глубина неведомая, и на дне, говорят, кто-то живёт. Но рыбу ловить можно – с пирса. Рыба тут особенная, серебристая, глаза умные.

Он обернулся и указал в другую сторону, на дальний конец холма, где среди зарослей дикой малины виднелась полуразрушенная крыша какого-то большого строения.

– А вот это – старое здание. Заброшенная гончарная. Туда вообще не ходи. Там… нехорошо.

– Почему? – спросил Лев.

Витька понизил голос до шёпота, хотя вокруг никого не было.

– Там лет десять назад история была. Ученик один, Алёша, гончар-самородок. Талант невероятный. Но пошёл против правил, начал что-то запретное делать. Старые мастера работу его забраковали, разбили его главное творение… Он в ярости всё в мастерской переломал и сбежал. И с тех пор там «ноет». По ночам особенно. Звуки странные, стекла звенят. Говорят, его ярость такой След оставила, что до сих пор не угас. Еремей несколько раз пытался место «успокоить», да не вышло. Так и стоит, как гнойник.

Лев посмотрел на тёмный силуэт здания. От него и правда веяло холодом, несмотря на солнечный день. Он почувствовал лёгкий, неприятный зуд на ладони, где был след замочной скважины.

– Ладно, хватит страшилок, – встряхнулся Витька. – Пора на ужин, а то всё растащат.

Общая столовая оказалась огромным тёплым помещением с длинными дубовыми столами и скамьями. Пахло грибным супом, свежим хлебом и тушёной с травами дичью. Народу было много, человек пятьдесят, разных возрастов. Шум стоял такой, что Лев поначалу растерялся. Все знали друг друга, перекрикивались, смеялись, спорили.

Витька, как опытный проводник, протиснулся к раздаче, взял два подноса с едой и увёл Льва к краю стола, где сидели несколько таких же, как он, новичков или тихих ребят.

– Ешь, не стесняйся, тут кормят отлично, – сказал Витька, уже уплетая щи.

Лев попробовал. Еда была не просто вкусной. Она была… насыщенной. Каждый кусок хлеба, каждая ложка супа отдавали силой земли, солнца, дождей. Он ел, чувствуя, как усталость и напряжение понемногу отступают.

И вот тогда он увидел её.

Она вошла в столовую не одна, с подругой, но сразу привлекла внимание. Не потому что была невероятно красивой, а потому что несла вокруг себя поле энергии, как шаровая молния. Рыжие волосы, заплетённые в две не очень аккуратные косы, рассыпались искрящимися прядями. Зелёные, чуть раскосые глаза смотрели на мир с вызовом и живым интересом. Она была одета в простую серую рубаху и рабочий фартук, заляпанный красками всех цветов радуги. На шее у неё болтался странный амулет – сплетённый из проволоки и ниток, внутри которого что-то тихо позванивало.

Это была Злата. Она что-то горячо обсуждала со своей подругой, жестикулируя. Потом они подошли к столу, где сидел суровый на вид мужчина с окладистой бородой, в одежде Ткача.

– Но это же нелогично, Игнатьич! – звонко раздался её голос, перекрывая общий гул. – Если в узоре «ветер северный» идёт по часовой стрелке, а «нить памяти» вплетается против, они гасят друг друга! Получится не плащ-невидимка, а просто тряпка с дыркой в энергетическом поле!

– Дырка в поле – твои выдумки, Злата! – проворчал мужчина, Игнатьич. – Узор проверен веками! Ты хочешь выдумывать своё – выдумывай в свободное время. А на уроке – делай как велено!

– Но это тупо! – не сдавалась Злата. Её щёки раскраснелись. – Я чувствую, как нити сопротивляются! Они же живые, им тоже не нравится!

– Твоё дело – не нравится-нравится, а сплести! – рявкнул Игнатьич, стукнув кружкой по столу. – Или хочешь нарядную работу мыть?

Злата фыркнула, сверкнув на него глазами, и, вскинув подбородок, побрела со своим подносом искать место. Её взгляд скользнул по залу, на секунду зацепился за Льва. Не на него самого, а скорее на то, как он сидел – новый, неприкаянный, наблюдающий. Их глаза встретились. В её взгляде не было ни любопытства Витьки, ни оценки Еремея. Было просто внимание. Как будто она увидела новый, незнакомый инструмент и думала, для чего он мог бы пригодиться. Потом она отвела глаза и села за другой стол со своей подругой, продолжая что-то возбуждённо обсуждать, уже жестикулируя вилкой.

– Видел? – прошептал Витька. – Это она. Огонь, а не девчонка. Но если с ней договориться – лучшего друга не найти. И союзника.

После ужина Витька показал Льву, где взять постельное бельё и где находятся умывальники и туалет (оказавшиеся, к облегчению Льва, вполне современными, хоть и с деревянными сиденьями и текущей из крана ледяной, чистейшей водой из родника).

Вернувшись в свою келью, Лев зажёг свечу, разложил вещи. Доставал из мешочка Агафьи: действительно, свод правил на нескольких листах плотной бумаги, расписание, карта, нарисованная от руки с забавными рисунками на полях. И маленький, тёплый камушек, похожий на тот, что бросала Матрёна. К нему была привязана записка: «Для ориентации. Держи в кармане, потеряешься – брось на ладонь, он покажет направление к Управе».

Лев лёг на кровать. Сено под тюфяком мягко пружинило и пахло летом. Он смотрел на потолок, где тень от свечи танцевала странные узоры. В голове гудело от впечатлений. Дорога, журавль, тень в лесу, Еремей, Витька, Злата… И это только первый день. Что будет завтра? Что такое Чертоги Шести? Куда его распределят?

За окном совсем стемнело. Издалека доносились последние голоса, потом они смолкли. Остался только ветер в кронах да редкие, привычные звуки ночного Городца: где-то скрипнула дверь, с кузницы донёсся последний, ленивый удар молота по наковальне, будто кто-то поставил точку в дневной работе.

И тогда Лев услышал это.

Сначала он подумал, что это ветер. Но нет. Это был звук. Негромкий, протяжный, тоскливый. Не стоны, а именно «ноющие» звуки, как сказал Витька. Они доносились откуда-то издалека, с того самого края холма, где стояла старая гончарная. Звук был похож на тихое гудение разбитого стекла, на скрип ржавых петель, на что-то ещё, чего он не мог определить. В нём была такая глубокая, безнадёжная печаль, что у Льва похолодело внутри.

Он подошёл к окну, прильнул к стеклу. Там, вдали, за тёмными силуэтами крыш, в том месте, где должно быть старое здание, он увидел слабое, едва заметное мерцание. Не огонь, не свет. Скорее, дрожание воздуха, как над раскалённым асфальтом. Оно было зеленоватым, больным.

Лев отступил от окна. Он вспомнил слова Матрёны о Следах. О боли, которая не уходит. О цене.

На ладони след замочной скважины снова заныл холодом. Он сел на кровать, сжал ладонь в кулак.

«Не сейчас, – подумал он. – Я ещё не готов. Завтра. Завтра всё начнётся по-настоящему».