Даша Скворцова – Глиняное сердце (страница 5)

Лев пригляделся. Сначала он ничего не заметил, кроме деревьев и кустов. Потом его взгляд уловил движение. Из-за ствола старой, полузасохшей берёзы вышел… человек? Нет, не совсем. Существо было невысоким, коренастым, одетым в лохмотья из коры и мха. Лица не было видно – его скрывала шапка из папоротника, но из-под неё светились две точки, как у светлячка. Существо постояло, покачало головой и скрылось за деревом. Через мгновение похожее, но более стройное создание, напоминающее сучок с ногами, быстро перебежало дорогу и юркнуло в папоротник.

– Это… – начал Лев.

– Лесовики, – спокойно сказала Матрёна, не отрываясь от картошки. – Хранители троп. Безобидные, если не лезть к ним в дом да не шуметь зря. Они проверяют, свои ли едут. Видишь, не стали стрелы точить. Значит, пропускают.

Лев не знал, верить ли своим глазам. Но после вчерашнего чуда с птицей он решил, что проще принимать всё как есть. Он допил отвар и спросил:

– А что такое Городец? Вы вчера сказали – артель.

– Артель – это по-старому. Объединение мастеров. Гильдия, если хочешь, – сказала Матрёна. – Но Городец – больше чем школа или фабрика. Это… место силы. Узел. Там Живая Нить сплетается плотнее, и Вещная Река течёт ближе к поверхности.

– Живая Нить? Вещная Река? – Лев почувствовал, как в его голове снова загораются лампочки любопытства.

Матрёна отложила нож и картошку. Она вытерла руки о фартук и уселась поудобнее на своём камне, глядя на Льва тем пронзительным взглядом, который заставлял забыть обо всём на свете, кроме её слов.

– Слушай, да запоминай. Это азбука нашего мира. То, что ты чувствуешь, – не галлюцинация. Это ты слышишь эхо Живой Нити. Представь огромный, бесконечный ковёр. Или паутину. Она сплетена из всего, что было, есть и будет: из воспоминаний, из эмоций, из мыслей, из желаний. Каждый смех ребёнка, каждая слеза старика, каждая любовь и каждая измена – всё это остаётся в Нить. Вещи впитывают её, как губка. Особенно те, что сделаны с душой. Потому что мастер, когда творит, сам протягивает нить из себя, связывая вещь с миром. Понял?

Лев кивнул, хотя представлял это смутно. Что-то вроде гигантской, невидимой энергетической сети.

– А Вещная Река?

– Это другое, – сказала Матрёна. – Если Нить – это память и чувство, то Река – это суть, идея. Представь поток, в котором плавают чистые образы всего, что можно сделать: идеальный горшок, несокрушимый меч, плащ-невидимка, летающий корабль. Они там есть. Все. Мастер не творит из ничего. Он… закидывает удочку в эту Реку. Ловит идею. А потом, с помощью своего дара и мастерства, воплощает её в материале, сплетая с Живой Нитью – своими эмоциями, своим умением. Так рождается вещь не простая, а живая. Настоящая. Та, что может «говорить».

– Как моя птица? – спросил Лев.

– Твоя птица – это случайный, неумелый заброс удочки в Реку, – прямо сказала Матрёна. – Ты поймал идею «птицы», но не сумел её правильно вытащить и связать. Она вышла кривой. Но в ней всё равно есть и твоя Нить, и частица Реки. Потому я смогла с ней поговорить.

Мысль о том, что где-то существует река с плавающими в ней идеями летающих кораблей, была настолько фантастической, что Лев не мог сдержать улыбки.

– Значит… любой может стать мастером?

– Нет, – резко сказала Матрёна. – Чтобы ловить в Реке, нужно иметь дар. Чувство. А чтобы сплетать с Нитью – нужно сердце. И умение. Много умения. Годами. И есть главный закон, который нарушать нельзя. Закон Цены и Следа.

Она произнесла эти слова с такой суровой важностью, что Лев невольно выпрямился.

– За всё, что ты делаешь с помощью дара, нужно платить. Цена может быть разной: твои силы, твоё время, твои эмоции. Сделал вещь радостную – потратил часть своей радости. Исцелил сломанное – принял на себя часть его боли. Это – Цена. А След… это отпечаток, который твоё действие оставляет в Живой Нить. Как круги на воде. Он никуда не девается. Хороший поступок оставляет светлый След, плохой – тёмный, тяжёлый. И Следы имеют свойство притягиваться к тем, кто их оставил. Понял? Ничего не проходит бесследно. Ни в нашем мире, ни в твоём, прежнем.

Лев задумался. Мысль о том, что каждое его действие, усиленное даром, оставляет неизгладимый след, была пугающей.

– А если… если я сделаю что-то плохое нечаянно?

– Нечаянно можно уронить горшок, – строго сказала Матрёна. – Нечаянно с даром ничего не делается. Ты всегда вкладываешь намерение. Слабое, сильное, доброе, злое. Оно и определяет След. Потому первое, чему тебя будут учить – чувствовать своё намерение. Контролировать его. А теперь, – она встала и отряхнула крошки с фартука, – первый практический урок.

Матрёна повела его от площадки в сторону, в глубь леса, но не по тропинке, а прямо сквозь заросли папоротника. Они вышли на небольшую поляну, посреди которой, возле заросшего тиной пруда, стоял колодезный журавль. Конструкция была древней: два толстых столба с развилкой наверху, между ними – длинное, кривое бревно-рычаг с цепью и пустым ведром на конце. Всё было покрыто толстым слоем серебристо-зелёного мха, дерево потемнело от времени и влаги, железные части проржавели. Место казалось забытым богом и людьми.

– Вот он, – сказала Матрёна. – Колодезный журавль. Лет тридцать, наверное, стоит. Колодец, видимо, обвалился или высох, люди ушли. Журавль остался. Подойди. Прикоснись. И попробуй не просто почувствовать его «настроение», как в городе. Попробуй его услышать. Вслушаться в его историю.

Лев осторожно подошёл. От сооружения веяло такой глубокой, немой печалью, что у него сжалось сердце. Он медленно протянул руку и коснулся мокрого, скользкого от мха бревна-рычага.

И мир рухнул.

Вернее, он куда-то провалился. Зрительные образы нахлынули на него с такой силой, что он едва устоял на ногах.

Вспышка: Яркий летний день. Дерево ещё пахнет свежей смолой, железо блестит. Мужик с окладистой бородой и засученными рукавами с силой опускает ведро вниз. Раздаётся гулкий плеск. Он вращает ворот, поднимает полное, тяжёлое ведро. Вода чистая, ледяная, брызги сверкают на солнце. Рядом смеётся девчонка в платье с цветочками, тянет руки: «Пап, дай попить!»

Вспышка: Поздняя осень. Холодно. К колодцу идёт женщина, закутанная в платок. Лицо у неё усталое, заплаканное. Она с трудом вращает заржавевший ворот, ведро поднимается, вода в нём тёмная. Она пьёт долго, жадно, потом садится на бревно рядом и тихо плачет. Слёзы падают в пыль. Журавль чувствует её горе, он хочет помочь, но он – просто журавль.

Вспышка: Зима. Всё в инее. Мальчишка лет десяти пытается дёрнуть за рычаг, но он примерзает. Мальчик злится, бьёт по нему валенком. Больно. Потом он уходит, а журавль остаётся с этой тупой, ноющей болью в суставе.

Вспышка: Года проходят. Люди приходят всё реже. Ведро задевает за что-то в глубине с противным скрежетом. Обвал. Глухой удар, и больше плеска не слышно. Люди постояли, потолковали, махнули рукой. Ушли. И больше не вернулись.

Одиночество. Долгое, тягучее, как эта же тина в пруду. Тишина, прерываемая только ветром да карканьем ворон. Журавль помнит всё: смех, слёзы, ледяную воду, боль от удара. Но теперь ему нечего делать. Его суть – поднимать воду. А воды нет. Он стал ненужным. Бесполезным. И от этого – бесконечно одиноким.

Лев оторвал руку, как от раскалённого железа. Он стоял, тяжело дыша, по лицу текли слёзы – не его, а те, что он почувствовал. Он смотрел на журавль, и теперь это был не просто кусок гнилого дерева. Это была трагедия. Целая жизнь, застывшая в ожидании, которое никогда не сбудется.

– Ну? – спросила Матрёна. Её голос прозвучал тихо, но ясно.

– Он… он одинокий, – выдохнул Лев. – Он помнит всё. И он не знает, зачем теперь существует.

– Правильно, – кивнула Матрёна. – А теперь скажи ему это.

– Что?

– Скажи ему. Вслух. Или про себя, но так, чтобы он услышал. Скажи, что ты видишь его боль. Что ты понимаешь. Это и есть начало разговора.

Лев снова посмотрел на журавль. Теперь он боялся прикоснуться, боялся этой лавины чужого горя. Но в глазах Матрёны читался приказ. И что-то ещё – вера в то, что он сможет.

Он снова положил ладонь на холодное, мшистое дерево. На этот раз образы не нахлынули с прежней силой. Они пришли тихим эхом. Лев закрыл глаза.

«Я вижу, – подумал он, направляя мысль, как луч фонарика. – Я вижу, как ты поднимал воду. Вижу девочку, которая пила. Вижу женщину, которая плакала. Я чувствую твою боль от того удара. И… мне жаль. Мне жаль, что тебя оставили. Что ты здесь один».

Он не знал, что ещё сказать. Он просто стоял, держал руку на бревне и пытался передать своё сочувствие, свою грусть. Он не пытался «починить» или «оживить». Он просто был рядом. Свидетельствовал.

И случилось чудо. Не такое зрелищное, как с птицей. Но, возможно, более важное.

Под его ладонью холодное, сырое дерево… согрелось. Не сильно. Всего на пару градусов. Но разница была ощутимой. Мох, казалось, чуть-чуть приподнялся, расправился, стал из тускло-зелёного чуть более ярким. И тишина, окружавшая журавль, из гнетущей и мёртвой стала просто тихой. Спокойной. Как будто кто-то тяжко вздохнул и наконец уснул.

Из глубины леса донёсся лёгкий шелест, будто ветер пробежал по кронам, хотя воздуха было совершенно неподвижно. Матрёна удовлетворённо кивнула.

– Хорошо. Ты дал ему самое важное – внимание. Он понял, что его помнят. Этого пока достаточно. Отпускай.