Даша Скворцова – Глиняное сердце (страница 4)

Лев вздрогнул, будто его окатили ледяной водой.

– Папа?.. У папы тоже…

– Было, – строго закончила Матрёна. – Очень сильное. Сильнее твоего, пожалуй. Чувствовал не только настроение, а саму историю вещи, до мельчайших подробностей. Мог по ручке двери рассказать, кто и с какими мыслями входил. По ложке – что за обед ели и какие разговоры вели. Это дар Гончара. Лепщика душ. Но… – она помолчала, и её лицо стало суровым. – Случилась беда. Он испугался. Не своей силы – силы чужих воспоминаний, чужих болей, которые лезли в него без спроса. Закрылся. Замуровал свой дар так глубоко, что теперь он для него – как сон, который не помнишь, но от которого просыпаешься в холодном поту. И смотрит на тебя, и чувствует в тебя то же, и боится. Боится за тебя. Боится, что с тобой повторится его история.

Всё встало на свои места. Молчание отца, его странные, пронзительные взгляды, ощущение, будто он живёт за толстым стеклом… Он не просто скорбел. Он прятался. От мира. И, возможно, от собственного сына.

– А вы… кто вы? – спросил Лев, и голос его дрогнул.

– Я – Матрёна. Мастер-Гончар из артели «Городец», – сказала она с лёгкой гордостью. – Мы – те, кто не закрылся. Кто научился слушать мир, а не бояться его. Кто умеет не просто слышать шёпот вещей, но и… отвечать. Как с птицей. Я не волшебство сделала. Я дала дереву понять, что его услышали. И оно само нашло свою лучшую форму. В рамках того, что есть.

Она встала, её плащ захрустел складками.

– Я пришла, потому что почувствовала всплеск. Такой яркий, такой неотёсанный… как фейерверк в библиотеке. Это был твой зов отчаяния у школьной стены. Я ищу таких. Чтобы предложить выбор.

– Какой выбор? – Лев тоже встал, сердце забилось чаще.

– Первый: остаться здесь. Попытаться забыть. Заглушить этот дар. Жить обычной жизнью, как твой отец. Он будет рад. Но дар никуда не денется. Он будет прорываться, как вода через трещину в плотине. Будут «случайности». Будут странные взгляды. Будут проблемы. И однажды это может сломать тебя. Или привлечь то, что лучше не привлекать.

– А второй? – прошептал Лев.

– Второй: поехать со мной. В Городец. Там тебя научат. Не колдовать – чувствовать. Не подавлять – управлять. Не бояться вещей – разговаривать с ними. Ты узнаешь, кто ты есть на самом деле. И узнаешь правду о своём отце, и о том, чего он так испугался.

Она посмотрела на него прямо, её синие глаза стали бездонными.

– Но предупреждаю: путь это не для слабых. Учиться придётся не из книжек. Придётся пачкать руки глиной и землёй, жечь пальцы у горна, резать пальцы об острый край. Придётся смотреть в лицо не только красоте, но и боли, которую вещи помнят. И платить цену. За всё, что сделаешь. Закон Цены и Следа – первый и главный в нашем мире. Готов ли ты?

Лев стоял, сжимая в одной руке тёплую деревянную птицу, а другой ощущая холодный след на ладони. Перед ним был выбор между знакомой, серой, безопасной тоской и неизвестностью, которая пугала, но звала с силой магнита. Он думал о стене в классе. О стуле, который боялся свалки. О птице, которая выпрямила клюв. Об отце, который молчал. О своей матери, которая, наверное, хотела бы, чтобы он был счастлив.

Он не был храбрым. Он боялся. Боялся всего: этой странной женщины, её предложения, своего дара. Но больше всего он боялся остаться здесь. В этой квартире, где всё молчало, в этой школе, где всё ныло, в этой жизни, которая уже трещала по швам от того, что рвалось наружу из него самого.

– Я… я поеду, – сказал он тихо, но чётко.

Матрёна изучающе посмотрела на него, потом медленно кивнула.

– Ладно. Собирай вещи. Только самое необходимое. Остальное там будет. И оставь отцу записку. Не говори, куда. Скажи… что уехал учиться. Что всё будет хорошо. Он поймёт. Или не поймёт. Но это будет твой первый След. След выбора.

Лев кивнул. Он подошёл к столу, взял листок бумаги. Что написать? «Папа, я уезжаю с колдуньей в волшебную артель, потому что чувствую души вещей»? Он написал просто: «Папа, я уезжаю. Учусь. Не беспокойся. Я всё понял. Вернусь. Лев». Положил записку на кухонный стол, придавил солонкой в виде кошки.

Он собрал небольшой рюкзак: смену одежды, фото матери, ту самую тетрадь с дверью и… деревянную птицу.

Когда он вышел в прихожую, Матрёна уже ждала у двери. Она взглянула на его рюкзак, на птицу, торчащую из кармана, и снова что-то похожее на одобрение мелькнуло в её глазах.

– Идём. Машина внизу.

Они вышли из квартиры. Лев на секунду задержался на пороге, оглядывая пустые, безмолвные комнаты. Он чувствовал, как квартира смотрит ему вслед. Не зло, не обидно. С грустью. С пониманием. С надеждой.

Он закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал на удивление громко. Как последняя точка в одной жизни и первая – в другой.

На улице уже стемнело. У подъезда стояла машина. Но не какая-нибудь современная иномарка, излучающая самодовольство. Это была «Волга» старого образца, тёмно-синяя, брутальная, с квадратными фарами и высокими порогами. От неё веяло не ностальгией, а… терпением. Спокойной, железной уверенностью: «Я езжу туда, куда другие не доедут. Я везу того, кого нужно везти. Я – проводник».

Матрёна открыла пассажирскую дверь.

– Садись.

Лев забрался внутрь. Салон пах кожей, бензином, сухой травой и чем-то ещё – горьковатым, как полынь. Матрёна села за руль, повернула ключ. Двигатель заурчал низко, солидно, будто просыпающийся зверь.

– Пристегнись, – сказала она, хотя ремней безопасности в машине, кажется, и не было видно.

Она тронула с места, и «Волга» плавно покатила по знакомым улицам. Лев смотрел в окно, на уплывающие назад огни своего микрорайона, своей старой жизни. Он ждал страха, паники, желания вернуться. Но было только странное, щемящее спокойствие. И чувство, будто он наконец-то сделал вдох после долгой задержки дыхания.

Машина выехала на трассу, ведущую из города. Фонари сменились редкими вспышками света встречных машин, потом и они исчезли. Впереди была только тёмная лента асфальта, уходящая в ночь.

– Скоро уснёшь, – сказала Матрёна, не глядя на него. – Первый день после Пробуждения всегда выматывает. Спи. Завтра начнётся дорога. Настоящая.

Лев кивнул, хотя она этого не видела. Он прислонился головой к холодному стеклу и закрыл глаза. В руке он сжимал деревянную птицу. Она была тёплой. И она молчала. Но в её молчании теперь была не пустота, а тихое, твёрдое согласие с тем, что происходит.

«Городец», – подумал Лев, и это слово отозвалось в нём странным эхом, будто он вспомнил что-то давно забытое. Он не знал, куда едет. Не знал, что его ждёт. Но он знал одно: на его ладони лежал ключ. И дверь, наконец, была открыта.

Он уснул под мерный рокот мотора, а за окном «Волги» мир начал потихоньку меняться. Дорога, которой он ехал, понемногу сворачивала с привычных маршрутов, уводя вглубь лесов, где карты заканчиваются, а начинается что-то другое. Что-то, что ждало его.

Глава 3: Дорога в Городец

Лев проснулся оттого, что его аккуратно, но настойчиво трясли за плечо.

– Вставай, спящий царевич. Дорога ждёт, а завтрак – тем более.

Он открыл глаза и на секунду не понял, где находится. Не его комната, не запах квартиры. Воздух был свежим, холодным и пах смолой, мокрой землёй и дымком. Он лежал на заднем сиденье «Волги», укрытый тяжёлым, грубым пледом из лоскутов. Матрёна стояла у открытой двери, её фигура вырисовывалась на фоне ослепительно белого утреннего неба.

– Где мы? – спросил Лев, садясь. Все кости ныли от неудобной позы.

– В пути, – лаконично ответила Матрёна. – Вылезай, разомнись. И посмотри, куда ты попал.

Лев выполз из машины, и его охватил холодный, бодрящий воздух. Он стоял на обочине грунтовой дороги, уходящей вдаль, в бескрайнее море леса. Дорога была не асфальтированной, а просто укатанной глиной и щебнем, с глубокими колеями от колёс. Лес по обеим сторонам был не городским парком, а настоящим, дремучим, вековым. Высокие сосны и ели смыкались кронами, образуя тёмно-зелёный свод, сквозь который пробивались косые лучи низкого солнца. Где-то в глубине каркала ворона, и этот звук только подчёркивал глухую, величественную тишину.

Машина стояла на маленькой, утоптанной площадке. Рядом, в тени огромного валуна, поросшего мхом, был сложен костёр – не потухший, а аккуратно присыпанный золой, от которой всё ещё тянулся тонкий сизый дымок. На плоском камне рядом лежали краюха чёрного хлеба, несколько крутых яиц и жестяная кружка с паром.

– Садись, ешь, – сказала Матрёна, подкладывая в тлеющие угли несколько сухих веток. – Дорога впереди долгая, и не всякая еда будет к месту.

Лев послушно уселся на другой камень. Он был холодным и влажным, но Матрёна бросила ему под ноги свернутую в несколько раз кожаную подстилку. Завтрак оказался на удивление вкусным. Хлеб был плотным, кисловатым, яйца пахли дымком, а в кружке оказался не чай, а какой-то травяной отвар – горьковатый, но согревающий изнутри. Пока он ел, Матрёна молча чистила картошку длинным, засаленным ножом, поглядывая на дорогу, будто ожидая кого-то.

– Мы… далеко от города? – спросил Лев наконец, смущённый тишиной.

– Далековато, – согласилась Матрёна. – Но не в километрах дело. В поворотах. Дорога в Городец не на картах обозначена. Она сама выбирает, кого пускать. Вот и сейчас, – она кивнула в сторону леса, – нас ждут.