Даша Скворцова – Глиняное сердце (страница 2)
И на нарисованной двери на листе бумаги, прямо у него на глазах, тяжёлое кованое кольцо – просто штрихи шариковой ручкой! – дёрнулось и ушло вглубь. А сама дверь, створки её, с силой, с едва слышным бумажным хлопком, захлопнулись. Не в реальности, конечно. Но в его восприятии, в самой сути рисунка, это произошло так явственно, что Лев даже вздрогнул.
Стас Баркан тоже вздрогнул. Но не просто так. Он ахнул, отшатнулся и схватился за пальцы той руки, которая только что держала тетрадь.
– А-а! Чёрт!
– Что? Что такое? – испуганно спросил Глеб.
– Да… как током ударило! – выругался Баркан, разглядывая пальцы. На них не было ни ожога, ни следа. Но лицо его потеряло самодовольное выражение. Он посмотрел на Льва с внезапной, непонятной ему самому настороженностью. – Ты что, батарейку туда встроил, псих?
Лев, сжимая тетрадь в белых пальцах, молчал. Он ничего не встраивал. Он просто очень сильно этого захотел.
– Иди к чёрту, – пробормотал Баркан, уже без прежней уверенности. – С тобой свяжешься – ненормальный какой-то. Пошли, Глеб.
Они ушли, оставив Льва одного в опустевшем классе. Только старый крот в банке смотрел на него своими стеклянными глазами. Лев медленно опустился на стул. Дрожь теперь била его всего, мелкая, неконтролируемая. Он разглядывал свой рисунок. Дверь была заперта. Он это чувствовал. И впервые не просто как метафору. А как факт. Как реальность, которую он создал.
Он сунул тетрадь в ранец и, почти не помня как, вышел из школы. Осенний воздух пах дымом и опавшими листьями. Он шёл домой, не замечая привычных дорог, уткнувшись взглядом в асфальт. В голове гудело: «Что это было? Что это было?»
Дома было тихо и пусто. Отец, как обычно, ещё на работе. Их квартира была маленькой, трёхкомнатной, но после смерти мамы две года назад она казалась Льву огромной и безжизненной. Вещи в ней были просто вещами. Диван – чтобы сидеть, холодильник – чтобы хранить еду, книги – чтобы стоять на полках и пылиться. Раньше, когда мама была жива, здесь пахло пирогами, звучала музыка, и каждая безделушка – странная солонка в виде кошки, вышитая бабушкой салфетка, кривая деревянная птица, которую Лев вырезал на уроке труда в шестом классе и которую мама поставила на самое видное место, – казалась важной, живой. Теперь всё это было просто хламом. Мёртвым хламом.
Лев бросил ранец в угол и пошёл на кухню, чтобы налить себе воды. Руки всё ещё дрожали. Он взял стакан, и вдруг ладонь, та самая, которой он выхватывал тетрадь у Баркана, резко заныла. Не больно, а странно – холодным, чётким уколом, будто его ткнули кончиком ледяной иглы.
Лев поставил стакан и разглядел ладонь.
На коже, прямо в центре, ниже пальцев, проступал след. Не синяк, не царапина. Он был… красным? Нет, скорее, розовато-багровым, едва заметным, как временный след от ручки. И форма у него была очень определённая. Форма замочной скважины. Той самой, что должна быть в нарисованной им двери. Старомодная, с фигурным контуром.
Он попытался стереть её, потереть, смыть водой. След не исчезал. Он просто был. Как татуировка, сделанная светом, а не чернилами. И он был холодным. Ощутимо холодным на ощупь, в то время как остальная ладонь была тёплой.
Лев стоял посреди кухни, прижав ладонь к груди, и чувствовал, как реальность, привычная, скучная и безопасная, дала трещину. Такую же, как штукатурка в кабинете физики. И из этой трещины теперь подглядывало что-то совсем другое. Неизвестное. Страшное. И безумно притягательное.
Он подошёл к окну. На улице смеркалось. В окнах напротив зажигались жёлтые квадраты света. Обычная жизнь. Люди готовили ужин, смотрели телевизор, ругали детей за двойки. А у него на ладони горел след от замочной скважины, которую он сам и нарисовал.
«Это не просто дар, – пронеслось в голове, как эхо чьего-то чужого, но мудрого голоса. – Это ключ».
Лев не знал, что это значит. Но он знал одно: дверь, которую он нарисовал от тоски, оказалась настоящей. И она только что приоткрылась. Теперь ему предстояло решить, хватит ли у него смелости шагнуть в неё.
Глава 2: Вещный зов
След на ладони не исчез и к утру. Он побледнел, стал больше похож на бледно-розовый шрам или странную родинку, но его форма – замочная скважина – всё ещё читалась чётко. Лев проснулся с ощущением, будто спал не в своей постели, а в чужом, незнакомом месте. Мир за окном казался слишком ярким, слишком громким и каким-то… избыточным.
За завтраком отец, Николай Игнатьевич Трофимов, молча жевал бутерброд с сыром и просматривал газету. Он был высоким, сутулым мужчиной с проседью в тёмных волосах и руками, привыкшими к работе с металлом и проводкой – он был инженером на небольшом заводе. После смерти жены он словно встроил между собой и миром толстое стекло. Говорил мало, смотрел куда-то мимо, и его молчаливая скорбь была тяжелее любого крика. Иногда Лев ловил на себе его взгляд – внимательный, какой-то пронзительный, будто отец что-то искал в его чертах, но тут же отводил глаза, словно обжёгшись.
– В школе всё нормально? – спросил он наконец, не отрываясь от газеты. Это был их ритуальный утренний вопрос. Ритуальный ответ был «нормально».
«Нет, папа, абсолютно ненормально. Вчера я мыслями заставил треснуть стену и, кажется, ударил током задиру силой собственной злости, а теперь у меня на руке светится ключ от нарисованной двери», – мысленно произнёс Лев. Вслух он сказал:
– Нормально.
– Уроки?
– Сделал.
– Ладно. Я сегодня, может, задержусь.
Больше разговора не получилось. Лев собрался и вышел в школу, спрятав ладонь в карман куртки. Он боялся, что след будет пылать, как неоновая вывеска, и все сразу поймут, что он ненормальный. Но на улице ничего не изменилось. Только ощущения…
Ощущения изменились кардинально.
Раньше город для Льва был просто набором декораций: дом, школа, магазин, сквер с покосившейся лавочкой. Теперь же, стоило ему выйти за порог, как на него обрушился водопад… чувств. Не своих. Чужих. Исходящих от вещей.
Фонарный столб на углу, старый, ржавый, с отклеивающейся афишей, «ностальгировал». Да, именно это слово пришло в голову Льву. Он чувствовал тихую, пыльную грусть, смешанную с гордостью: «Я стою здесь уже сорок лет. Я видел, как эти деревья были саженцами. Я освещал дорогу влюблённым, спешащим домой рабочим, пьяницам… А теперь меня хотят снести. Поставить нового, пластикового».
Лев остановился, уставившись на столб. Он ткнул себя в ногу – больно. Не спит. Он прислушался – никакого голоса. Но чувство было ясным, как прогноз погоды, который сбывается. Оно приходило не словами, а сразу готовым пакетом эмоций, образов, ощущений. Как запах, только для души.
Он шёл дальше, и мир заговорил с ним на языке настроений.
Припаркованная у подъезда новенькая иномарка сияла самодовольством и лёгкой тревогой: «Я быстрая, я красивая, я пахну новым пластиком и мощью. Но хозяин не умеет водить, он царапает мне бампер о бордюры. Идиот».
Старая липа у школы источала спокойное, мудрое терпение: «Опять осень. Опять листья. Дети кричат. Я помню, когда эту школу строили, тут было поле. Некоторые из этих учителей бегали под моими ветками мальчишками. Теперь они лысеют и ноют на радикулит. Круговорот».
Лев зашёл в школу, и здесь голосов стало ещё больше. Скрипучая дверь в раздевалку «ворчала» от усталости: «Опять эти варвары с рюкзаками, опоминаются, дергают… хоть бы маслом капнули в петли». Пол в коридоре, выложенный блестящей плиткой, «зазнавался»: «Я чистый, я блещу, все смотрят на меня. Не то, что тот старый паркет в актовом зале – скрипит, как старый хрыч».
Лев шёл, едва не закрывая уши руками, хотя шум был внутренним. Он чувствовал себя радиоприёмником, у которого вдруг сломался тумблер и поймал все волны разом. От этого кружилась голова и слегка тошнило.
В классе было не легче. Парта, за которой он сидел, излучала привычное, сонное равнодушие: «Опять уроки. Опять локти, чернила, царапины от циркулей. Сплю». А вот новый смартфон Васи Плотникова на соседней парте, оставленный без присмотра, звенел высокомерной, пустой гордостью: «Я – топовая модель. У меня шесть камер и процессор, который считает быстрее, чем твой мозг. Я стою как чугунный мост. Все меня хотят. Я – царь».
Лев не выдержал и фыркнул. Плотников, самодовольный толстячок, обернулся.
– Чего уставился? Понравился? Небось, такого и в руках не держал, – сказал он.
«Если бы ты знал, что он о тебе думает, – мелькнуло у Льва в голове. – Вернее, что «он» думает о самом себе».
– Просто красивый, – пробормотал Лев, отворачиваясь.
А вот стул под Стасом Барканом… стул был старым, с шатающейся ножкой. И он «ныл». Тихим, постоянным, отчаянным нытьём: «Больно. Он постоянно наваливается всем весом, качается. Ножка треснута, скоро сломаюсь. И тогда меня выбросят. На свалку. Мне страшно. Я не хочу на свалку».
И Лев вдруг ясно увидел, как будто наяву: этот стул когда-то стоял в кабинете директора. На нём сидел важный человек, который решал судьбы школы. Потом его переставили сюда, и началась эпоха Барканов. Он чувствовал тяжёлые удары от того, как Стас закидывал на него ноги, слышал грубый смех, ощущал жвачку, прилепленную под сиденьем… И страх. Постоянный, леденящий страх поломки и забвения.
Льву стало плохо. Не физически, а как-то изнутри. Эта боль, этот страх стула были слишком реальными, слишком человеческими. Он вжался в свою парту, стараясь не смотреть в ту сторону, но чувствовал этот тихий стон на периферии сознания, как дальний гул.