Даша Скворцова – Глиняное сердце (страница 1)
Даша Скворцова
Глиняное сердце
Глава 1: Живая стена
Если бы Льва Трофимова спросили, какое место на свете он считает самым безнадёжно скучным, унылым и убивающим всякую мысль, он, не колеблясь, указал бы на кабинет физики в своей школе № 127, известной также как «Учреждение с сомнительными перспективами».
Кабинет был точной копией самого себя вот уже лет тридцать, если не больше. Стены цвета разбавленной манной каши, штукатурка на которых пузырилась в углах, словно кожа на заваренном кипятком пудинге. По этим стенам, как по карте неизвестной страны, тянулись трещины – тонкие, почти изящные, будто нарисованные усталым художником. Пахло здесь всегда одним и тем же: пылью, старой древесиной парт, химической тоской формалина из чучела крота в стеклянной банке на дальней полке и – особенно сильно по понедельникам – отчаянием.
В понедельник, ровно на третьем уроке, физику у 8 «Б» вёл Виктор Викторович Крятов. Говорили, когда-то он мечтал стать астрономом и открыть новую комету, но судьба занесла его сюда, и теперь его главной астрономической задачей было с грохотом открывать и закрывать штору, которая вечно цеплялась за подоконник. Голос у Виктора Викторовича был ровным, как линолеум на полу, и таким же серым. Он мог сорок минут подряд рассказывать о законе Ома, и от его монотонной речи воздух в классе становился вязким, как кисель. Ученики под его бормотание клевали носами, рисовали в полях тетрадей или смотрели в окно, где за грязным стеклом шевелились ветки тощего тополя – единственного признака, что за стенами школы ещё существует какая-то жизнь.
Лев сидел на предпоследней парте у окна – стратегически лучшее место для наблюдения за тополем и для того, чтобы быть незаметным. Он был мальчиком невысоким для своих четырнадцати, худощавым, с небрежными тёмными волосами, которые вечно падали на лоб, и большими, очень светлыми глазами, которые в последнее время смотрели на мир с постоянным удивлением, будто он только что проснулся и не мог понять, где очутился. Этот растерянный взгляд раздражал некоторых учителей и служил вечным поводом для подначек со стороны таких, как Стас Баркан.
Стас, крепкий, как молодой бычок, с короткой щёткой волос и вечно сияющей от самодовольства улыбкой, сидел через ряд и время от времени бросал на Льва взгляды, полные презрительного веселья. Баркан был царём этого маленького болотца. Его уважали за силу, боялись за умение подставить и ненавидели за то, что он, кажется, чувствовал и то, и другое и наслаждался этим. Сейчас он, прикрыв учебник по физике раскрытым комиксом, что-то шептал своему соседу, периодически кивая в сторону Льва и фыркая.
Лев старался не смотреть в их сторону. Он упорно водил шариковой ручкой по странице тетради в клеточку, но это не были конспекты. Физика с её законами, формулами и сухими фактами казалась ему каким-то странным, чересчур правильным и оттого безжизненным языком. Языком, на котором нельзя описать, почему старый диван на даче кажется таким уютным, а новый – холодным и чужеродным. Или почему от одних вещей исходит тихая, спокойная радость, а от других – назойливый, болезненный зуд. В последние месяцы эти странные ощущения накрывали его всё чаще, и Лев начал подозревать, что с ним что-то не так. Может, это от того, что мамы нет? Или от постоянного молчания отца, который, кажется, разучился говорить что-то, кроме «поужинай» и «уроки сделал»?
Чтобы сбежать от этих мыслей и от голоса Виктора Викторовича, Лев рисовал. Он всегда рисовал, когда нужно было куда-то деться. Не пейзажи и не портреты, а двери. Просто двери. Разные. Массивные дубовые с железными скобами, лёгкие стеклянные, за которыми виднелся намёк на сад, потайные, замаскированные под книжный шкаф, или просто нарисованные мелом на кирпичной стене, как в плохих мультфильмах. Сегодня на странице вырастала дверь из тёмного дерева, с тяжёлым, кованым из нескольких полос железом кольцом вместо ручки. Лев тщательно выводил каждую сучковатость на досках, каждый металлический завиток. Это была не просто дверь. Это был ПРОХОД. Выход. Из этого класса, из этой школы, из этой серой, липкой реальности куда-то, где воздух не пахнет формалином, где вещи не просто лежат, а живут своей тихой жизнью, где нет Стаса Баркана и его тупой усмешки.
– …и поэтому, – гремел над ухом Виктор Викторович, стуча указкой по доске рядом с портретом усатого человека с напряжённым взглядом, – сила тока прямо пропорциональна напряжению! Трофимов! Вы с нами?
Лев вздрогнул, оторвавшись от своего рисунка. Весь класс смотрел на него.
– Я… да, – пробормотал он.
– Отлично. Тогда повторите, чему равно сопротивление, если напряжение двенадцать вольт, а сила тока два ампера?
В голове у Льва была только дверь. Тёмная, с кольцом. Он чувствовал, как жарко становится у него под майкой.
– Шесть? – неуверенно сказал он.
Рядом фыркнул Баркан. Виктор Викторович вздохнул так, словно Лев только что лично разбил его последнюю надежду на комету.
– Шесть вольт на ампер, Трофимов. Шесть Ом. Садитесь. И будьте внимательнее. Электричество – не шутки.
Лев опустился на стул, чувствуя, как уши горят. Он снова уткнулся в тетрадь. Его дверь казалась теперь не выходом, а насмешкой. Глупой детской фантазией. Злость, горькая и знакомая, подкатила к горлу. Злость на себя, на учителя, на Баркана, на весь этот мир, который требовал знать про какое-то сопротивление, но не давал ответа на единственно важный вопрос: что происходит с ним самим?
«Нет, – подумал Лев с внезапной, отчаянной силой, глядя на рисунок. – Ты не просто картинка. Ты настоящая. Ты должна быть настоящей. Я так хочу. Я так сильно хочу отсюда уйти, что готов поверить во что угодно».
Он не просто думал это. Он вкладывал в мысль всё своё разочарование, всю тоску, всё это щемящее чувство, будто он сидит в клетке, стен которой не видит, но отлично чувствует. Он представлял, как шершавая древесина двери становится плотной под пальцами, как железное кольцо леденит ладонь, как тяжёлая створка с тихим скрипом подаётся внутрь, и оттуда, из щели, пахнёт не формалином, а запахом мокрой земли после дождя, прелой листвы и чего-то ещё… зелёного. Яркого, живого, как первый луч солнца сквозь листву.
И случилось нечто.
Сперва показалось, что это игра света. От окна, от колыхания тополиных веток. Но нет. Край его рисунка, та самая линия, где дверь соприкасалась с полом тетрадной клетки, чуть-чуть, почти невидимо приподнялся. Будто лист бумаги в этом месте перестал быть плоским. А на стене класса, прямо перед Львом, на дешёвой желтоватой штукатурке, на миг проступил контур. Чёткий, ясный, будто прочерченный невидимым карандашом. Контур двери. Его двери. Той самой, с кованым кольцом.
За этим контуром, в самой толще стены, мелькнул свет. Не электрический, не солнечный. Зелёный, глубокий, пульсирующий, как светлячок в банке, только в тысячу раз ярче. Он дрогнул, словно приглашая, и погас.
А контур на стене остался. На секунду. Потом и он исчез, но не бесследно. На том месте, где он был, штукатурка с тихим, едва слышным звуком «крик-крик-крик» покрылась паутинкой тончайших трещин. Они разбежались от центра, где должно было быть то самое кольцо, как лучи от удара по льду.
Лев замер, не веря своим глазам. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на тетрадь. Край листа снова был плоским. Дверь была просто рисунком. Но трещины на стене… Они были настоящими. Маленькими, но абсолютно реальными.
– Что это? – прошипела соседка по парте, Тося, девочка с огромными бантами и вечной аллергией на школьную пыль. – Ты видел?
– Что? – выдавил из себя Лев.
– На стене. Будто сверкнуло. И треснуло.
– Это… штукатурка старая, – сказал Лев, и его голос прозвучал странно хрипло.
Тося посмотрела на него с подозрением, но тут зазвенел звонок, спасительный, пронзительный, разрывающий унылое заклятье урока.
Хаотичный грохот отодвигаемых стульев, голоса, смех, скрип ранцев – обычный школьный ад. Лев, как во сне, стал собирать вещи. Руки дрожали. Он не сводил глаз с паутинки трещин. Это он. Он это сделал. Мыслью. Желанием. От этого стало и страшно, и дико, необъяснимо радостно.
– Ну что, художник, опять в своём мире витал? – над ухом прозвучал жирный, довольный голос.
Лев обернулся. Стас Баркан, широко улыбаясь, загораживал ему выход из-за парты. Его прихвостень, тощий Глеб, нервно хихикал за спиной.
– Отстань, Баркан, – тихо сказал Лев, пытаясь проскользнуть мимо.
– Куда торопишься? – Баркан легко отодвинул его плечом и взял со стола тетрадь Льва. – Давай посмотрим, что там такого интересного, что ты даже закон Ома проигнорировал. О! – Он феерически раскрыл тетрадь на том самом месте. – Опять твои ворота в никуда. Думаешь, через них от меня сбежишь?
Класс уже почти опустел, остались только самые медлительные. Лев почувствовал, как та самая злость, которая заставила «ожить» дверь, снова полезла вверх, горячая и неконтролируемая.
– Отдай, – сказал он уже громче.
– А что, если не отдам? – Баркан игриво потряс тетрадью. – Может, порву? Или покажу Виктору Викторовичу? «Смотрите, – скажу, – Трофимов вместо физики волшебные двери рисует. Может, он у нас колдун?»
Смешок Глеба прозвучал, как щелчок по нервам. Лев увидел, как его рисунок, его дверь, мялся в жирных пальцах Баркана. Это было уже слишком. Не думая, не соображая, он рванулся вперёд и выхватил тетрадь. Действие было резким, с силой. И в тот момент, когда тетрадь перешла из рук Баркана в его руки, Лев снова, непроизвольно, подумал с яростной силой: «Закройся! Оставь его! Не смей!»