Даша Почекуева – Квартира (страница 25)
Всю жизнь мать больше интересовалась теоретическими идеями, нежели реальностью, а Сережа, наоборот, страстно желал жить здесь и сейчас. Ближе всех кровных родственников ему была мама Роза. Та принимала любые жизненные коллизии как должное, не уходя ни в теоретизацию, ни в протесты.
Общие потери еще больше сблизили Сережу и маму Розу. Их отношения со временем приобрели тот нежный оттенок, который поражал Фролова. Не укладывалась в голове такая бытовая близость. Сереже было легко выражать привязанность: он целовал в щеку Розу Эдмундовну, когда уходил из дома, мимоходом мог тронуть ее за плечо, обнять, поймать и закружить в танце. Она тоже его не отталкивала, даже наоборот — смеялась и отвечала. Было видно, что такой порядок заведен у них давно, еще с детских лет Сережи, и семейственность прочно скреплена не только узами быта, а обоюдным интересом и нежностью друг к другу. Сережа утверждал, что нет такой вещи, которой он не мог бы поделиться с мамой Розой, и нет такой темы, которую она не приняла бы как должное.
— Но это же дико.
— Да почему дико? Слушай, ты пойми: до тридцатых годов все это было не так скрыто. Особенно в творческой среде, у артистов… Она, правда, иногда причитает. Думает, я буду несчастлив.
— А ты, стало быть, не будешь?
— Нет, не буду. Проживу прекрасную жизнь. Потом умру во сне.
— А дети? Жена?
— Я так не могу.
— Ты пытался?
— Смысл?
— Пытался или нет?
— Вов, отвяжись, пожалуйста. Женщина же будет мучиться. Влюбится еще, не дай бог. Это неправильно.
Фролова удивляло, что Сережа оперирует категориями правильности. Ему-то казалось: какая там правильность, когда вся жизнь подчинена греху.
Иногда его даже мучила эта мысль. Пример Сережи показывал, что семью можно было и не заводить. Оказывается, у кого-то — пусть не у всех, пусть у редких людей вроде Сережи — были на руках другие карты. Жизнь предназначена им в какой-то иной вариации.
Фролов невольно вспоминал и свою жизнь, пытаясь понять, в какой момент мог свернуть в другую сторону. И был ли вообще такой момент? Вот Фролову четыре с половиной года, он сидит в игровой комнате в детском саду и смотрит на большой плакат с усатым стариком, который держит на руках девочку. Воспитательница громко зачитывает слова с плаката: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство».
Дядя Яша поет проникновенный романс на сцене, публика аплодирует. После выступления к нему подходят люди и протягивают букеты цветов. От этих цветов потом еще три дня по всей квартире разносится сумасшедший запах. Маленькому Фролову жутко нравятся розы, но мама сердито сообщает, что носиться с цветами неприлично. «В конце-то концов, ты же мальчик».
Может, где-то здесь был момент. Какая знакомая нота:
Еще воспоминание: у дяди Яши был друг Тимур, он держал дачу где-то под Сестрорецком. Тимур — высокий, статный, с умными глазами и всегда настороженным выражением лица. Дача у него была просторная, в два этажа, с зеленой верандой и плетеными креслами. На заросшем травой участке прыгали лягушки и росла черника. Однажды летом пятилетний Фролов целую неделю провел у Тимура на даче, спускался к озеру, купался, а по вечерам подслушивал разговоры Тимура и дяди Яши на веранде.
Ему тогда очень нравилось общаться с друзьями дяди Яши; особенно нравилось, как тот представляет его друзьям, с каким выражением говорит: «Это мой племянник». В интонации сквозила гордость. Никто, кроме дяди Яши, Фроловым не гордился — да что там, никто и за человека не считал. Он был кем-то вроде неоформленной биомассы, несмышленый, беспутный, одним словом — ребенок; его положено кормить и поучать, но никому бы и в голову не пришло, что внутри у него есть какая-то самость, собственные, никем не навязанные мысли.
Вот еще один кадр. Фролов стоит в коридоре и напряженно вслушивается в разговор на кухне. Из щели в дверном проеме видна материна прямая спина; напротив нее за столом сидит дядя Яша и курит мундштук. Дым сизым облаком поднимается над столом, заволакивая необычно хмурое лицо. Мать выговаривает, что нельзя вести себя так нагло, а дядя Яша явно злится, но ничего не может возразить.
Удивительно, что он все это помнил. Воспоминания годами лежали в темном углу сознания в плотно запечатанной коробочке, и вдруг свет упал в этот угол, крышка коробки распахнулась, и наружу хлынуло черт знает что.
Нет-нет, надо гнать эти мысли. Неважно, в какой момент жизнь повернулась так, как повернулась — главное, что у Фролова, в отличие от Сережи, уже есть семья, и семью никуда не денешь. Это надо иметь в виду. Пожалуй, он чересчур засмотрелся на Сережу. Увлекся, потерял бдительность. Оно и немудрено — Сережа был громкий, шумный и разговаривал с утра до вечера. Часто был ребенком и так же часто не видел берегов. Он не понимал, что существуют тропинки, куда лучше не сворачивать, и темы, которые лучше не затрагивать. Он не знал, куда деть природную энергию, разбрасывал вещи, разводил суету. Здорово готовил, но не умел сделать ничего мужского по дому — ни гвоздя прибить, ни розетку поправить.
В те выходные, которые они провели вместе на даче, Фролов помогал ему чинить крышу и заделывать щели в окнах. Сережа с таким искренним восхищением заявил:
— Вовка, у тебя золотые руки, — и стало даже неловко: ну как он может жить на этом свете, такой неприспособленный в быту белоручка. Как дожил до своих тридцати двух, почему даже не попытался соответствовать ожиданиям.
— Вот смотрю на тебя и думаю: ты, Вовка, современный человек. Столько всего знаешь и умеешь. А во мне все безнадежно устарело… Да-да, не смейся. У меня на этот счет есть теория. Есть такие ребята — гуманисты, они считали, что цивилизация делится на три этапа: древность, Средние века и новое время. И вот мы, Вовка, живем в новое время, которое началось с Возрождения. Мы современники Леонардо и Шекспира с соответствующим представлением об устройстве мира. Нам подавай логичные обоснования, науку, культуру, мораль. Торжество разума! Но главное — нам, людям нового времени, нужна цель. Время у нас устроено линейно, мы движемся из точки А в точку Б, понимаешь?
Фролов согласно промычал.
— И вот ты — ты настоящий человек нового времени, тебе обязательно нужно дойти в точку Б, достигнуть результата. Ты этим результатом меришь счастье.
— Так все живут, — сухо сказал Фролов, запихивая вату в щель оконной рамы.
— Ну-у-у-у, не скажи. Я однажды в студенчестве праздновал Новый год с востоковедами. Они знаешь что говорят? В древних восточных культурах такой одержимости целью нет. Или вот возьмем, к примеру, меня. Я могу идти, никуда не приходя, был бы путь.
Фролов не сдержался:
— А в это время крыша протекает.
Брякнул и тут же заткнулся — испугался, что обидит Сережу. Но Сережу было не так-то просто обидеть.
— Совершенно верно, — согласился он. — В этом-то и проблема бесцельности: когда мало конкретных практических результатов, цивилизация развивается медленно. Если перекладывать то же самое в бытовую жизнь, то концепция порождает бардак.
Сережа помолчал и продолжил:
— Но, знаешь, временами оно и не так плохо. Да, я не силен в том, чтобы наводить порядок. Но зато я не особенно печалюсь, когда порядка нет, цели нет. А у людей нового времени это беда, да? Все чего-то добиваются, куда-то бегут. Дошел до точки, нужна новая, а потом еще и еще. Так и ходят годами. Нет времени насладиться и прочувствовать победу.
— Смотря какая цель, — отозвался Фролов. — Бывают цели, от которых люди становятся счастливыми.
— Например?
— Не знаю. Какой-нибудь статус. Завоевание. Открытие. Свобода.
— А что свобода?
Фролов приблизился к опасной черте, за которой начиналась плотина, отделяющая жизни друг от друга. Он почти физически чувствовал близость этой плотины; слышал, как за границей плещется другая жизнь, грозя вот-вот пролиться на Сережу.
— Ну вот квартира, например, — сказал Фролов, надеясь, что голос звучит небрежно.
— И при чем тут?..
— Ну вот представь, что ты не хозяин в своем доме. Всю жизнь ютишься в чужих комнатах. Тесно везде, люди чужие. Сюда не ходи, туда не смотри, этого не делай. Захотел, извини меня, поссать — изволь отстоять в очереди. Ругаешься с соседями за клочок коридора, за полку в холодильнике, за конфорку на плите. Как твоя мама с дворничихой.
Сережа внимательно слушал, подперев подбородок рукой.
— А если ты всю жизнь так прожил? Свой угол — это ж не просто угол. Это место, где ты сам себе хозяин. Когда оно есть, ты можешь наконец-то вздохнуть спокойно. Там никто тебе не указ. И ты никому ничего не должен.
Сережа помолчал, ожидая, что Фролов еще что-то добавит, но Фролов уже иссяк.
— Но ведь… поправь меня, если я ошибаюсь… можно быть свободным даже без крыши над головой.
— Так говорят те, у кого крыша есть.
Сережа нахмурился, размышляя.
— Знаешь, — сказал он, — я вдруг понял, что меня беспокоит. Допустим, не так уж плохо мечтать о чем-то, планировать, идти в точку Б. Плохо, когда точка в далеком будущем — единственное, что занимает ум. Ты когда-нибудь замечал: чем хуже у народа жизнь, тем ярче картины рая? Люди, живущие фантазиями о будущем, живут, в сущности, галлюцинацией. Будущее редко когда удовлетворяет нашим ожиданиям, и по-настоящему мы можем полагаться только на жизнь здесь и сейчас, только на эту секунду. А все, что дальше, можно назвать планированием или целеполаганием, но — если быть с собой честным — это просто попытка успокоить себя ладно скроенной галлюцинацией. А все почему? Да потому что в жизни здесь и сейчас человеку страшно.