Даша Почекуева – Квартира (страница 27)
В дверь свирепо затарабанили. Лена вздрогнула.
— Занято, — сказал Фролов.
Баба Клава за дверью разразилась тирадой. С минуту Фролов и Лена молча слушали ругань. Он взял бутылку шампуня и вылил ей в руки зеленую жижу. Намыливая голову, Лена жмурилась, стискивала челюсти, закрывала ладонями уши — всеми силами отгораживалась от всего, что составляло мир вокруг; не хотела видеть реальность, слышать, пробовать ее на вкус, не хотела быть здесь, но никуда не могла деться.
Фролов разозлился, положил душевую шлейку на дно ванны и рывком открыл дверь.
— Закройте рот, ради бога!
Баба Клава от неожиданности прервала тираду и воззрилась на него круглыми глазами. Потом посмотрела ему за плечо и увидела голую Лену с шапкой пены на голове. Глаза у нее стали еще круглее. Фролов закрыл дверь, помог Лене смыть шампунь и вытер голову полотенцем.
Когда он вешал полотенце на веревку для сушки, Лена ни с того ни с сего сказала:
— Почему папа умер, а она осталась.
Фраза прозвучала без вопросительной интонации, спокойно и монотонно.
— Я не знаю, — сказал Фролов.
Вдруг он вспомнил, как держал в руках бумажку с извещением о смерти дяди Яши, и в голове у него крутился тот же вопрос, предвещающий вину и ужас:
— Возьми, — сказал он и протянул длинную голубоватую сорочку, висевшую на веревке.
Лена надела сорочку через голову, путаясь в рукавах. Не глядя друг на друга, они вышли из ванной. Коридор был пуст. Дойдя до комнаты, Фролов разложил диван и застелил его простыней. Лена легла, свернулась калачиком под одеялом. Фролов зачем-то сел рядом и поправил влажные волосы на подушке; жест был робкий и несмелый — с его помощью Фролов извинялся, не в силах выразить вину как-то еще. Лена приподнялась над подушкой и прошептала:
— Не надо.
Фролов виновато одернул руку. Больше они не разговаривали: Лена лежала с закрытыми глазами, он сидел рядом и слушал ее дыхание. Когда Лена уснула, Фролов обулся, взял плащ и вышел во двор.
Было еще не так поздно — всего шесть вечера. Небо загорелось закатом. Закат был яркий, цвета апельсинов на Новый год, и Фролов шагал ему навстречу.
Он шел и шел, минут сорок, а то и больше. Солнце закатилось за горизонт, на улице стало быстро темнеть, и в домах загорались окна. Фролов оказался у дома Сережи, поднялся вверх по лестнице и нажал на дверной звонок. Сережа открыл не сразу; он был встрепанный, за его спиной в комнате кто-то хохотал и звучала музыка.
— Вовка! Вот те на. Заходи скорее.
Фролов разулся в коридоре коммуналки.
— Ты куда пропал? Всю неделю ни слуху ни духу! А знаешь, здорово, что ты пришел. У нас как раз небольшой сабантуйчик. Пошли, познакомлю тебя с ребятами, — он впихнул Фролова в комнату. — Девчонки, знакомьтесь, это Вова.
На диване сидели две девушки с бокалами в руках. Одна была высокая, полнокровная, чернобровая, с темными волосами и волевым подбородком. Ее звали Марьяна. Вторая — тоненькая, маленькая, коротко стриженная, с русыми волосами и глазами навыкате. Ее звали Катя.
Улыбаясь Фролову, Катя гладила коммунальную кошку Томку. Кошка вольготно расположилась у нее на коленях и громко мурлыкала. На столике у дивана лежал поднос с закусками — салат в хрустальной вазочке, нарезка сыра, хлеб, какие-то соленья, желтые дачные яблоки. На полу у дивана теснились две бутылки вина — одна уже пустая, вторая пустая наполовину.
Фролову всучили тарелку и велели есть. Сережа уступил ему кресло и убежал за четвертым стаканом. За спиной у Фролова крутилась пластинка, и женский голос из колонок заливисто пел:
— А! А! А-а-арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех…
Фролов так и не понял, зачем пришел и что здесь делает.
— Вова, а вы, наверное, тоже лингвист? — живо поинтересовалась Катя.
— Нет, — пробормотал Фролов. — Совсем нет.
— Сейчас пластинка кончится, — перебила Марьяна. — Давайте включим джаз.
— Оставь, — попросила Катя. — Такой голос шикарный.
Марьяна наклонилась к Фролову и заговорщически сказала:
— У меня бывший муж работает в комсомоле. Как развелись, так он начал мотаться с экскурсионными группами на Запад.
— А что, так можно? — спросил Фролов.
— Ну, если ты чекист, то можно, — Марьяна скривила губы. — А если нормальный, то ни в коем случае… Короче, в Италии этот индюк нахватал кучу вещей — и шмотки, и магнитофон импортный, и пластинки. «Пласты» потом припер мне, хотел помириться. Я их Сереге отдала, он же маньяк.
Вернулся Сережа, вручил Фролову стакан и налил вина. Вино было гранатовое, кисло-сладкое, искрящийся рубин на просвет. Марьяна сказала, что его делают щедрые родственники из Грузии и привозят целыми бутылями.
Сережа сел на пол и скрестил ноги по-турецки. Заговорили о Грузии, в которой Фролов никогда не бывал. Катя и Марьяна наперебой рассказывали про лето в Батуми, горы, море, каменные пляжи, фейхоа и виноград, аджарули и пхали. Катя, смеясь, поймала Марьяну за руку и поцеловала в ладонь.
Фролов смотрел в окно. В далекой вышине на темном покрывале небосвода уже мерцали звезды-пуговицы — он видел их даже из кресла, не вставая. Краем уха прислушался к разговору — говорили о чьем-то муже.
— Ребята, да успокойтесь наконец, — втолковывала Марьяна. — Юрка в жизни не признается, что жена его бросила. Будет юлить до последнего, будет выдумывать оправдания, пытаться вернуть. Неужели вы еще не поняли? Если он признает, что мы не вместе, ему же придется объяснять, почему.
— Ты его недооцениваешь, — сказала Катя.
— Это вы его переоцениваете. И не только Юрку, а вообще всякую шваль из ему подобных.
— И все равно — ты лучше не дразни его. Мало ли кому расскажет. А вдруг психушку вызовет?
— Я повторяю: никому и ничего он не расскажет. Катюш, ну как же ты не поймешь? Ты вот приписываешь Юрке ревность из греческой трагедии, но у него же сил на нее не хватит. У таких, как он, маленькие желания. Маленькие заботы. Маленькие мыслишки.
Боковым зрением Фролов заметил, как Сережа усмехнулся и укоризненно покачал головой: мол, зачем ты так, все люди хороши. Ему подумалось, что Марьяна умнее Сережи. Тут же стало стыдно.
— Да, я злая, — согласилась Марьяна. — Сюсюкать ни с кем не буду. Но вы поймите, им же так мало надо. Им бы кресло пошире, квадратных метров побольше, сервант заграничный, чтоб не как у всех. Юрка если книжек накупит, так поставит в свой сервант корешками наружу, чтоб все гости видели, что он солидный человек. А сам этого Хемингуэя не откроет никогда. Ему бы дачу и путевку в ведомственный санаторий, а уж если в столовую кремлевскую в командировке пустят — все, считай, жизнь удалась. В одну коробочку залез, обжил, захотел другую. И все, Кать, все! Самое страшное, что у него в жизни может случиться, — это если лесенка социальная зашатается. Вот чего он боится, и вот что у него болит. А ты про какую-то ревность, про страхи, про любовь. Любовь — это же очень сложно, Катюш. Нечем ему любить.
Фролов перевел взгляд от окна и посмотрел в стакан.
Еще час он зачем-то сидел здесь, не мог уйти, но и оставаясь, ощущал себя чужим и лишним. Пришли два парня — то ли коллеги из Сережиного института, то ли старые знакомые-одногруппники. Они тоже были шумные и говорливые. Сережа представил Фролова как своего друга. Фролов понял, что все присутствующие догадываются о природе такой дружбы: прямо не говорят, но все понимают. Ему стало очень неловко, и весь вечер он ото всех отводил глаза.
Впрочем, тема быстро забылась: компания ничего не стеснялась и ни на чем не задерживала внимания. Вино кончилось, но один из парней жестом фокусника достал из сумки две бутылки портвейна. Портвейн был встречен хохотом и аплодисментами. Фролов вышел на перекур. Марьяна пошла вместе с ним, стояла рядом, дымила «Беломором» и сверлила взглядом его руку с обручальным кольцом. Фролов примерно представлял, что она о нем думает: скучающий женатик нашел себе экзотическое приключение, чтобы пощекотать нервишки.
— Так чем ты занимаешься? — спросила Марьяна.
Фролов стряхнул пепел в клумбу.
— Инженер.
— Инженер чего?
— Сверяю план и факт продукции завода.
— Ох ты, — восхитилась Марьяна. — И как тебя с такой приличной профессией угораздило встретить Серегу?
Фролов покраснел и промолчал.
— Ладно, — сжалилась Марьяна. — Пошли назад, а то весь портвейн допьют без нас.
Вечеринка не кончалась. Все вокруг двигалось, гомонило, тонуло в голосах. Кто-то принес гитару, и все стали петь Окуджаву. Улучив момент, Фролов выскользнул в коридор и нашарил свои ботинки, но тут из комнаты вышел Сережа.
— О! Ты чего это?
— Извини, — сказал Фролов. — Мне домой пора.
— Так рано, — сказал Сережа с неподдельным сожалением. — Тебе ребята не понравились?
— Ребята отличные.
— Тогда чего? Детское же время…. Я подумал, тебе будет интересно побыть среди наших… ну, сам понимаешь.
Вдруг Фролов отчетливо подумал о том, что Сережа, в сущности, знает его очень плохо и понятия не имеет, что ему понравится. Все, что он делает, он делает наугад, не имея под ногами твердой почвы. Может быть, это и не его вина — ведь что Фролов рассказывал ему о себе? Почти ничего, как и Лене. И вот опять началось додумывание, шаткие гипотезы.